Прикольные и поучительные истории. Внимание, длинные тексты!
story
Подписчиков:
2433Постов:
12404
текст
рассказы
Страж-птица. Роберт Шекли. 1953
Перевод Норы Галь (Элеоноры Яковлевны Гальпериной)
Когда Гелсен вошел, остальные изготовители страж-птиц были уже в сборе. Кроме него, их было шестеро, и комнату затянуло синим дымом дорогих сигар.
— А, Чарли! — окликнул кто-то, когда он стал на пороге. Другие тоже отвлеклись от разговора — ровно настолько, чтобы небрежно кивнуть ему или приветственно махнуть рукой. «Коль скоро ты фабрикуешь страж-птицу, ты становишься одним из фабрикантов спасения, — с кривой усмешкой сказал он себе. — Весьма избранное общество. Если желаешь спасать род людской, изволь сперва получить государственный подряд».
— Представитель президента еще не пришел, — сказал Гелсену один из собравшихся. — Он будет с минуты на минуту.
— Нам дают зеленую улицу, — сказал другой.
— Отлично.
Гелсен сел ближе к двери и оглядел комнату. Это походило на торжественное собрание или на слет бойскаутов. Всего шесть человек, но эти шестеро брали не числом, а толщиной и весом. Председатель Южной объединенной компании во все горло разглагольствовал о неслыханной прочности страж-птицы. Два его слушателя, тоже председатели компаний, широко улыбались, кивали, один пытался вставить словечко о том, что показали проведенные им испытания страж-птицы на находчивость, другой толковал о новом перезаряжающем устройстве.
Остальные трое, сойдясь отдельным кружком, видимо тоже пели хвалу страж-птице.
Все они были важные, солидные, держались очень прямо, как и подобает спасителям человечества. Гелсену это не показалось смешным. Еще несколько дней назад он и сам чувствовал себя спасителем. Этакое воплощение святости, с брюшком и уже немного плешивое.
Он вздохнул и закурил сигарету. Вначале и он был таким же восторженным сторонником нового проекта, как остальные. Он вспомнил, как говорил тогда Макинтайру, своему главному инженеру: «Начинается новая эпоха, Мак. Страж-птица решает все». И Макинтайр сосредоточенно кивал — еще один новообращенный.
Тогда казалось — это великолепно! Найдено простое и надежное решение одной из сложнейших задач, стоящих перед человечеством, и решение это целиком умещается в каком-нибудь фунте нержавеющего металла, кристаллов и пластмассы.
Быть может, именно поэтому теперь Гелсена одолели сомнения. Едва ли задачи, которые терзают человечество, решаются так легко и просто. Нет, где-то тут таится подвох.
В конце концов убийство — проблема, старая, как мир, а страж-птица решение, которому без году неделя.
— Джентльмены…
Все увлеклись разговором, никто и не заметил, как вошел представитель президента, полный круглолицый человек, А теперь разом наступила тишина.
— Джентльмены, — повторил он, — президент с согласия Конгресса предписал создать по всей стране, в каждом большом и малом городе отряды страж-птиц.
Раздался дружный вопль торжества. Итак, им наконец-то предоставлена возможность спасти мир, подумал Гелсен и с недоумением спросил себя, отчего же ему так тревожно.
Он внимательно слушал представителя — тот излагал план распределения. Страна будет разделена на семь областей, каждую обязан снабжать и обслуживать один поставщик. Разумеется, это означает монополию, но иначе нельзя. Так же, как с телефонной связью, это в интересах общества. В поставках страж-птицы недопустима конкуренция. Страж-птица служит всем и каждому.
— Президент надеется, — продолжал представитель, — что отряды страж-птиц будут введены в действие повсеместно в кратчайший срок. Вы будете в первую очередь получать стратегические металлы, рабочую силу и все, что потребуется.
— Лично я рассчитываю выпустить первую партию не позже чем через неделю, — заявил председатель Южной объединенной компании. — У меня производство уже налажено.
Остальные тоже не ударили в грязь лицом. У всех предприятия давным-давно подготовлены к серийному производству страж-птицы. Уже несколько месяцев, как окончательно согласованы стандарты устройства и оснащения, не хватало только последнего слова президента.
— Превосходно, — заметил представитель. — Если так, я полагаю, мы можем… У вас вопрос?
— Да, сэр, — сказал Гелсен. — Я хотел бы знать: мы будем выпускать теперешнюю модель?
— Разумеется, она самая удачная.
— У меня есть возражение.
Гелсен встал. Собратья пронизывали его гневными взглядами. Уж не намерен ли он отодвинуть приход золотого века?!
— В чем заключается ваше возражение? — спросил представитель.
— Прежде всего позвольте заверить, что я на все сто процентов за машину, которая прекратит убийства. В такой машине давно уже назрела необходимость. Я только против того, чтобы вводить в страж-птицу самообучающееся устройство. В сущности, это значит оживить машину, дать ей что-то вроде сознания. Этого я одобрить не могу.
— Но позвольте, мистер Гелсен, вы же сами уверяли, что без такого устройства страж-птица будет недостаточно эффективна. Тогда, по всем подсчетам, птицы смогут предотвращать только семьдесят процентов убийств.
— Да, верно, — согласился Гелсен, ему было ужасно не по себе. Но он упрямо докончил: — А все-таки, я считаю, с точки зрения нравственной это может оказаться просто опасно — доверить машине решать человеческие дела.
— Да бросьте вы, Гелсен, — сказал один из предпринимателей. — Ничего такого не происходит. Страж-птица только подкрепит те решения, которые приняты всеми честными людьми с незапамятных времен.
— Полагаю, что вы правы, — вставил представитель. — Но я могу понять чувства мистера Гелсена. Весьма прискорбно, что мы вынуждены вверять машине проблему, стоящую перед человечеством, и еще прискорбнее, что мы не в силах проводить в жизнь наши законы без помощи машины. Но не забывайте, мистер Гелсен, у нас нет иного способа остановить убийцу прежде, чем он совершит убийство. Если мы из философских соображений ограничим деятельность страж-птицы, это будет несправедливо в отношении многих и многих жертв, которые каждый год погибают от руки убийц. Вы не согласны?
— Да в общем-то согласен, — уныло сказал Гелсен.
Он и сам говорил себе это тысячу раз, а все же ему было неспокойно. Надо бы потолковать об этом с Макинтайром.
Совещание кончилось, и тут он вдруг усмехнулся. Вот забавно! Уйма полицейских останется без работы!
— Ну что вы скажете? — в сердцах молвил сержант Селтрикс. — Пятнадцать лет я ловил убийц, а теперь меня заменяют машиной. — Он провел огромной красной ручищей по лбу и оперся на стол капитана. — Ай да наука!
Двое полицейских, в недавнем прошлом служивших по той же части, мрачно кивнули.
— Да ты не горюй, — сказал капитан. — Мы тебя переведем в другой отдел, будешь ловить воров. Тебе понравится.
— Не пойму я, — жалобно сказал Селтрикс. — Какая-то паршивая жестянка будет раскрывать преступления.
— Не совсем так, — поправил капитан. — Считается, что страж-птица предотвратит преступление и не даст ему совершиться.
— Тогда какое же это преступление? — возразил один из полицейских.
— Нельзя повесить человека за убийство, покуда он никого не убил, так я говорю?
— Не в том соль, — сказал капитан. — Считается, что страж-птица остановит человека, покуда он еще не убил.
— Стало быть, никто его не арестует? — спросил Селтрикс.
— Вот уж не знаю, как они думают с этим управляться, — признался капитан.
Помолчали. Капитан зевнул и стал разглядывать свои часы.
— Одного не пойму, — сказал Селтрикс, все еще опираясь на стол капитана. — Как они все это проделали? С чего началось?
Капитан испытующе на него посмотрел — не насмехается ли? Газеты уже сколько месяцев трубят про этих страж-птиц. А впрочем, Селтрикс из тех парней, что в газете, кроме как в новости спорта, никуда не заглядывают.
— Да вот, — заговорил капитан, припоминая, что он вычитал в воскресных приложениях, — эти самые ученые — они криминалисты. Значит, они изучали убийц, хотели разобраться, что в них неладно. Ну и нашли, что мозг убийцы излучает не такую волну, как у всех людей. И железы у него тоже как-то по особенному действуют. И все это как раз тогда, когда он собирается убить. Ну и вот, эти ученые смастерили такую машину — как дойдут до нее эти мозговые волны, так на ней загорается красная лампочка или вроде этого.
— Уче-оные, — с горечью протянул Селтрикс.
— Так вот, соорудили эту машину, а что с ней делать, не знают. Она огромная, с места не сдвинешь, а убийцы поблизости не так уж часто ходят, чтоб лампочка загоралась. Тогда построили аппараты поменьше и испытали в некоторые полицейских участках. По-моему, и в нашем штате испытывали. Но толку все равно было чуть. Никак не поспеть вовремя на место преступления. Вот они и смастерили страж-птицу.
— Так уж они и остановят убийц, — недоверчиво сказал один полицейский.
— Ясно, остановят. Я читал, что показали испытания. Эти птицы чуют преступника прежде, чем он успеет убить. Налетают на него и ударяют током или вроде этого. И он уже ничего не может.
— Так что же, капитан, отдел розыска убийц вы прикрываете? — спросил Селтрикс.
— Ну, нет. Оставлю костяк, сперва поглядим, как эти птички будут справляться.
— Ха, костяк. Вот смех, — сказал Селтрикс.
— Ясно, оставлю, — повторил капитан. — Сколько-то людей мне понадобится. Похоже, эти птицы могут остановить не всякого убийцу.
— Что ж так?
— У некоторых убийц мозги не испускают таких волн, — пояснил капитан, пытаясь припомнить, что говорилось в газетной статье. — Или, может, у них железы не так работают, или вроде этого.
— Так это их, что ли, птицам не остановить? — из профессионального интереса полюбопытствовал Селтрикс.
— Не знаю. Но я слыхал, эти чертовы птички устроены так, что скоро они всех убийц переловят.
— Как же это?
— Они учатся. Сами страж-птицы. Прямо как люди.
— Вы что, за дурака меня считаете?
— Вовсе нет.
— Ладно, — сказал Селтрикс. — А свой пугач я смазывать не перестану. На всякий пожарный случай. Не больно я доверяю ученой братии.
— Вот это правильно.
— Птиц каких-то выдумали!
И Селтрикс презрительно фыркнул.
Страж-птица взмыла над городом, медленно описывая плавную дугу. Алюминиевое тело поблескивало в лучах утреннего солнца, на недвижных крыльях играли огоньки. Она парила безмолвно.
Безмолвно, но все органы чувств начеку. Встроенная аппаратура подсказывала страж-птице, где она находится, направляла ее полет по широкой кривой наблюдения и поиска. Ее глаза и уши действовали как единое целое, выискивали, выслеживали.
И вот что-то случилось! С молниеносной быстротой электронные органы чувств уловили некий сигнал. Сопоставляющий аппарат исследовал его, сверил с электрическими и химическими данными, заложенными в блоках памяти. Щелкнуло реле.
Страж-птица по спирали помчалась вниз, к той точке, откуда, все усиливаясь, исходил сигнал. Она чуяла выделения неких желез, ощущала необычную волну мозгового излучения.
В полной готовности, во всеоружии описывала она круги, отсвечивая в ярких солнечных лучах.
Динелли не заметил страж-птицы, он был поглощен другим. Вскинув револьвер, он жалкими глазами уставился на хозяина бакалейной лавки.
— Не подходи!
— Ах ты, щенок! — рослый бакалейщик шагнул ближе. — Обокрасть меня вздумал? Да я тебе все кости переломаю!
Бакалейщик был то ли дурак, то ли храбрец — нимало не опасаясь револьвера, он надвигался на воришку.
— Ладно же! — выкрикнул насмерть перепуганный Динелли. — Получай, кровопийца…
Электрический разряд ударил ему в спину. Выстрелом раскидало завтрак, приготовленный на подносе.
— Что за черт? — изумился бакалейщик, тараща глаза на оглушенного вора, свалившегося к его ногам. Потом заметил серебряный блеск крыльев. Ах, чтоб мне провалиться! Птички-то действуют!
Он смотрел вслед серебряным крыльям, пока они не растворились в синеве. Потом позвонил в полицию.
Страж-птица уже вновь описывала кривую и наблюдала. Ее мыслящий центр сопоставлял новые сведения, которые она узнала об убийстве. Некоторые из них были ей прежде неизвестны.
Эта новая информация мгновенно передалась всем другим страж-птицам, а их информация передалась ей.
Страж-птицы непрерывно обменивались новыми сведениями, методами, определениями.
Теперь, когда страж-птицы сходили с конвейера непрерывным потоком, Гелсен позволил себе вздохнуть с облегчением. Работа идет полным ходом, завод так и гудит. Заказы выполняются без задержки, прежде всего для крупнейших городов, а там доходит черед и до мелких городишек и поселков.
— Все идет как по маслу, шеф, — доложил с порога Макинтайр: он только что закончил обычный обход.
— Отлично, Присядьте.
Инженер грузно опустился на стул, закурил сигарету.
— Мы уже немало времени занимаемся этим делом, — заметил Гелсен, не зная, с чего начать.
— Верно, — согласился Макинтайр.
Он откинулся на спинку стула и глубоко затянулся. Он был одним из тех инженеров, которые наблюдали за созданием первой страж-птицы. С тех пор прошло шесть лет. Все это время Макинтайр работал у Гелсена, и они стали друзьями.
— Вот что я хотел спросить… — Гелсен запнулся. Никак не удавалось выразить то, что было на уме. Вместо этого он спросил: — Послушайте, Мак, что вы думаете о страж-птицах?
— Я-то? — Инженер усмехнулся. С того часа, как зародился первоначальный замысел, Макинтайр был неразлучен со страж-птицей во сне и наяву, за обедом и за ужином. Ему и в голову не приходило как-то определять свое к ней отношение. — Да что, замечательная штука.
— Я не о том, — сказал Гелсен. Наконец-то он догадался, чего ему не хватало: чтобы хоть кто-то его понял. — Я хочу сказать, вам не кажется, что это опасно, когда машина думает?
— Да нет, шеф. А почему вы спрашиваете?
— Слушайте, я не ученый и не инженер. Мое дело подсчитать издержки и сбыть продукцию, а какова она — это уж ваша забота. Но я человек простой, и, честно говоря, страж-птица начинает меня пугать.
— Пугаться нечего.
— Не нравится мне это обучающееся устройство.
— Ну, почему же? — Макинтайр снова усмехнулся. — А, понимаю. Так многие рассуждают, шеф: вы боитесь, вдруг ваши машинки проснутся и скажут — а чем это мы занимаемся? Давайте лучше править миром! Так, что ли?
— Пожалуй, вроде этого, — признался Гелсен.
— Ничего такого не случится, — заверил Макинтайр. — Страж-птица машинка сложная, верно, но Массачусетский Электронный вычислитель куда сложнее. И все-таки у него нет разума.
— Да, но страж-птицы умеют учиться.
— Ну конечно. И все новые вычислительные машины тоже умеют. Так что же, по-вашему, они вступят в сговор со страж-птицами?
Гелсена взяла досада — и на Макинтайра и еще того больше на самого себя: охота была смешить людей…
— Так ведь страж-птицы сами переводят свою науку в дело. Никто их не контролирует.
— Значит, вот что вас беспокоит, — сказал Макинтайр.
— Я давно уже подумываю заняться чем-нибудь другим, — сказал Гелсен (до последней минуты он сам этого не понимал).
— Послушайте, шеф. Хотите знать, что я об этом думаю как инженер?
— Ну-ка?
— Страж-птица ничуть не опаснее, чем автомобиль, счетная машина или термометр. Разума и воли у нее не больше. Просто она так сконструирована, что откликается на определенные сигналы и в ответ выполняет определенные действия.
— А обучающееся устройство?
— Без него нельзя, — сказал Макинтайр терпеливо, словно объяснял задачу малому ребенку. — Страж-птица должна пресекать всякое покушение на убийство — так? Ну, а сигналы исходят не от всякого убийцы. Чтобы помешать им всем, страж-птице надо найти новые определения убийства и сопоставить их с теми, которые ей уже известны.
— По-моему, это против человеческой природы, — сказал Гелсен.
— Вот и прекрасно. Страж-птица не знает никаких чувств. И рассуждает не так, как люди. Ее нельзя ни подкупить, ни одурачить. И запугать тоже нельзя.
На столе у Гелсена зажужжал вызов селектора. Он и не посмотрел в ту сторону.
— Все это я знаю, — сказал он Макинтайру. — А все-таки иногда я чувствую себя, как тот человек, который изобрел динамит. Он-то думал, эта штука пригодится только, чтоб корчевать пни.
— Но вы-то не изобрели страж-птицу.
— Все равно я в ответе, раз я их выпускаю.
Опять зажужжал сигнал вызова, и Гелсен сердито нажал кнопку.
— Пришли отчеты о работе страж-птиц за первую неделю, — раздался голос секретаря.
— Ну и как?
— Великолепно, сэр!
— Пришлете мне их через четверть часа. — Гелсен выключил селектор и опять повернулся к Макинтайру; тот спичкой чистил ногти. — А вам не кажется, что человеческая мысль как раз к этому и идет? Что людям нужен механический бог? Электронный наставник?
— Я думаю, вам бы надо получше познакомиться со страж-птицей, шеф, заметил Макинтайр. — Вы знаете, что собой представляет это обучающееся устройство?
— Только в общих чертах.
— Во-первых, поставлена задача. А именно: помешать живым существам совершать убийства. Во-вторых, убийство можно определить как насилие, которое заключается в том, что одно живое существо ломает, увечит, истязает другое существо или иным способом нарушает его жизнедеятельность. В-третьих, убийство почти всегда можно проследить по определенным химическим и электрическим изменениям в организме.
Макинтайр закурил новую сигарету и продолжал:
— Эти три условия обеспечивают постоянную деятельность птиц. Сверх того есть еще два условия для аппарата самообучения. А именно, в-четвертых, некоторые существа могут убивать, не проявляя признаков, перечисленных в условии номер три. В-пятых, такие существа могут быть обнаружены при помощи данных, подходящих к условию номер два.
— Понимаю, — сказал Гелсен.
— Сами видите, все это безопасно и вполне надежно.
— Да, наверно… — Гелсен замялся. — Что ж, пожалуй, все ясно.
— Вот и хорошо.
Инженер поднялся и вышел.
Еще несколько минут Гелсен раздумывал. Да, в страж-птице просто не может быть ничего опасного.
— Давайте отчеты, — сказал он по селектору.
Высоко над освещенными городскими зданиями парила страж-птица. Уже смеркалось, но поодаль она видела другую страж-птицу, а там и еще одну. Ведь город большой.
Не допускать убийств…
Работы все прибавлялось. По незримой сети, связующей всех страж-птиц между собой, непрестанно передавалась новая информация. Новые данные, новые способы выслеживать убийства.
Вот оно! Сигнал! Две страж-птицы разом рванулись вниз. Одна восприняла сигнал на долю секунды раньше другой и уверенно продолжала спускаться. Другая вернулась к наблюдению.
Условие четвертое: некоторые живые существа способны убивать, не проявляя признаков, перечисленных в условии третьем.
Страж-птица сделала выводы из вновь полученной информации и знала теперь, что, хотя это существо и не издает характерных химических и электрических запахов, оно все же намерено убить.
Насторожив все свои чувства, она подлетела ближе.
Выяснила, что требовалось, и спикировала.
Роджер Греко стоял, прислонясь к стене здания, руки в карманы. Левая рука сжимала холодную рукоять револьвера. Греко терпеливо ждал.
Он ни о чем не думал, просто ждал одного человека. Этого человека надо убить. За что, почему — кто его знает. Не все ли равно? Роджер Греко не из любопытных, отчасти за это его и ценят. И еще за то, что он мастер своего дела.
Надо аккуратно всадить пулю в башку незнакомому человеку. Ничего особенного — и не волнует и не противно. Дело есть дело, не хуже всякого другого. Убиваешь человека. Ну и что?
Когда мишень появилась в дверях, Греко вынул из кармана револьвер. Спустил предохранитель, перебросил револьвер в правую руку. Все еще ни о чем не думая, прицелился…
И его сбило с ног.
Он решил, что в него стреляли. С трудом поднялся на ноги, огляделся и, щурясь сквозь застлавший глаза туман, снова прицелился.
И опять его сбило с ног.
На этот раз он попытался нажать спуск лежа. Не пасовать же. Кто-кто, а он мастер своего дела.
Опять удар, и все потемнело. На этот раз навсегда, ибо страж-птица обязана охранять объект насилия — чего бы это ни стоило убийце.
Тот, кто должен был стать жертвой, прошел к своей машине. Он ничего не заметил. Все произошло в молчании.
Гелсен чувствовал себя как нельзя лучше. Страж-птицы работают превосходно. Число убийств уже сократилось вдвое и продолжает падать. В темных переулках больше не подстерегают никакие ужасы. После захода солнца незачем обходить стороной парки и спортплощадки.
Конечно, пока еще остаются грабежи. Процветают мелкие кражи, хищения, мошенничество, подделки и множество других преступлений.
Но это не столь важно. Потерянные деньги можно возместить, потерянную жизнь не вернешь.
Гелсен готов был признать, что он неверно судил о страж-птицах. Они и вправду делают дело, с которым люди справиться не могли.
Именно в это утро появился первый намек на неблагополучие.
В кабинет вошел Макинтайр. Молча остановился перед шефом. Лицо озабоченное и немного смущенное.
— Что случилось, Мак? — спросил Гелсен.
— Одна страж-птица свалила мясника на бойне. Чуть не прикончила.
Гелсен минуту подумал. Ну да, понятно. Обучающееся устройство страж-птицы вполне могло определить убой скота как убийство.
— Передайте на бойни, пускай там введут механизацию. Мне и самому всегда претило, что животных забивают вручную.
— Хорошо, — сдержанно сказал Макинтайр, пожал плечами и вышел.
Гелсен остановился у стола и задумался. Стало быть, страж-птица не знает разницы между убийцей и человеком, который просто исполняет свою работу? Похоже, что так. Для нее убийство всегда убийство. Никаких исключений. Он нахмурился. Видно, этим самообучающимся устройствам еще требуется доводка.
А впрочем, не очень большая. Просто надо сделать их более разборчивыми.
Он опять сел за стол и углубился в бумаги, стараясь отогнать давний, вновь пробудившийся страх.
Преступника привязали к стулу, приладили к ноге электрод.
— О-о, — простонал он, почти не сознавая, что с ним делают.
На бритую голову надвинули шлем, затянули последние ремни. Он все еще негромко стонал.
И тут в комнату влетела страж-птица. Откуда она появилась, никто не понял. Тюрьмы велики, стены их прочны, на всех дверях запоры и засовы, и однако страж-птица проникла сюда…
Чтобы предотвратить убийство.
— Уберите эту штуку! — крикнул начальник тюрьмы и протянул руку к кнопке.
Страж-птица сбила его с ног.
— Прекрати! — заорал один из караульных и хотел сам нажать кнопку.
И повалился на пол рядом с начальником тюрьмы.
— Это же не убийство, дура чертова! — рявкнул другой караульный и вскинул револьвер, целясь в блестящую металлическую птицу, которая описывала круги под потолком.
Страж-птица оказалась проворнее, и его отшвырнуло к стене.
В комнате стало тихо. Немного погодя человек в шлеме захихикал. И снова умолк.
Страж-птица, чуть вздрагивая, повисла в воздухе. Она была начеку.
Убийство не должно совершиться!
Новые сведения мгновенно передались всем страж-птицам. Никем не контролируемые, каждая сама по себе, тысячи страж-птиц восприняли эти сведения и начали поступать соответственно.
Не допускать, чтобы одно живое существо ломало, увечило, истязало другое существо или иным способом нарушало его жизнедеятельность. Дополнительный перечень действий, которые следует предотвращать.
— Но, пошла, окаянная! — заорал фермер Олистер и взмахнул кнутом.
Лошадь заартачилась, прянула в сторону, повозка затряслась и задребезжала.
— Пошла, сволочь! Ну!
Олистер снова замахнулся. Но кнут так и не опустился на лошадиную спину. Бдительная страж-птица почуяла насилие и свалила фермера наземь.
Живое существо? А что это такое? Страж-птицы собирали все новые данные, определения становились шире, подробнее. И понятно, работы прибавлялось.
Меж стволами едва виднелся олень. Охотник поднял ружье и тщательно прицелился.
Выстрелить он не успел.
Свободной рукой Гелсен отер пот со лба.
— Хорошо, — сказал он в телефонную трубку.
Еще минуту-другую он выслушивал льющийся по проводу поток брани, потом медленно опустил трубку на рычаг.
— Что там опять? — спросил Макинтайр.
Он был небрит, галстук развязался, ворот рубашки расстегнут.
— Еще один рыбак, — сказал Гелсен. — Страж-птицы не дают ему ловить рыбу, а семья голодает. Он спрашивает, что мы собираемся предпринять.
— Это уже сколько сотен случаев?
— Не знаю. Сегодняшнюю почту я еще не смотрел.
— Так вот, я уже понял, в чем наш просчет, — мрачно сказал Макинтайр.
У него было лицо человека, который в точности выяснил, каким образом он взорвал земной шар… но выяснил слишком поздно.
— Ну-ну, я слушаю.
— Все мы сошлись на том, что всякие убийства надо прекратить. Мы считали, что страж-птицы будут рассуждать так же, как и мы. А следовало точно определить все условия.
— Насколько я понимаю, нам самим надо было толком уяснить, что за штука убийство и откуда оно, а уж тогда можно было бы все как следует уточнить. Но если б мы это уяснили, так на что нам страж-птицы?
— Ну, не знаю. Просто им надо было втолковать, что некоторые вещи не убийство, а только похоже.
— А все-таки почему они мешают рыбакам? — спросил Гелсен.
— А почему бы и нет? Рыбы и звери — живые существа. Просто мы не считаем, что ловить рыбу или резать свиней — убийство.
Зазвонил телефон. Гелсен со злостью нажал кнопку селектора.
— Я же сказал: больше никаких звонков. Меня нет. Ни для кого.
— Это из Вашингтона, — ответил секретарь. — Я думал…
— Ладно, извините. — Гелсен снял трубку. — Да, Очень неприятно, что и говорить… Вот как? Хорошо, конечно, я тоже распоряжусь.
И дал отбой.
— Коротко и ясно, — сказал он Макинтайру. — Предлагаются временно прикрыть лавочку.
— Не так это просто, — возразил Макинтайр. — Вы же знаете, страж-птицы действуют сами по себе, централизованного контроля над ними нет. Раз в неделю они прилетают на техосмотр. Тогда и придется по одной их выключать.
— Ладно, надо этим заняться. Монро уже вывел из строя, примерно, четверть всех своих птиц.
— Надеюсь, мне удастся придумать для них сдерживающие центры, сказал Макинтайр.
— Прекрасно. Я счастлив, — с горечью отозвался Гелсен.
Страж-птицы учились очень быстро, познания их становились богаче, разнообразнее. Отвлеченные понятия, поначалу едва намеченные, расширялись, птицы действовали на их основе — и понятия вновь обобщались и расширялись.
Предотвратить убийство…
Металл и электроны рассуждают логично, но не так, как люди.
Живое существо? Всякое живое существо? И страж-птицы принялись охранять все живое на свете.
Муха с жужжанием влетела в комнату, опустилась на стол, помешкала немного, перелетела на подоконник.
Старик подкрался к ней, замахнулся свернутой в трубку газетой.
Убийца!
Страж-птица ринулась вниз и в последний миг спасла муху.
Старик еще минуту корчился на полу, потом замер.
Его ударило совсем чуть-чуть, но для слабого, изношенного сердца было довольно и этого.
Зато жертва спасена, это главное. Спасай жертву, а нападающий пусть получает по заслугам.
— Почему их не выключают?! — в ярости спросил Гелсен.
Помощник инженера по техосмотру показал рукой в угол ремонтной мастерской. Там, на полу, лежал старший инженер. Он еще не оправился от шока.
— Вот он хотел выключить одну, — пояснил помощник. Он стиснул руки и едва сдерживал дрожь.
— Что за нелепость! У них же нет никакого чувства самосохранения.
— Тогда выключайте их сами. Да они, наверно, больше и не станут прилетать.
Что же происходит? Гелсен начал соображать что к чему. Страж-птицы еще не определили окончательно, чем же отличается живое существо от неживых предметов. Когда на заводе Монро некоторых из них выключили, остальные, видимо, сделали из этого свои выводы. Поневоле они пришли к заключению, что они и сами — живые существа. Никто никогда не внушал им обратного. И несомненно, они во многих отношениях действуют как живые организмы. На Гелсена нахлынули прежние страхи. Он содрогнулся и поспешно вышел из ремонтной. Надо поскорей отыскать Макинтайра!
Сестра подала хирургу тампон.
— Скальпель!
Она вложила ему в руку скальпель. Он начал первый разрез. И вдруг заметил неладное.
— Кто впустил сюда эту штуку?
— Не знаю, — отозвалась сестра, голос ее из-за марлевой повязки прозвучал глухо.
— Уберите ее.
Сестра замахала руками на блестящую крылатую машинку, но та, подрагивая, повисла у нее над головой.
Хирург продолжал делать разрез… но недолго это ему удавалось. Металлическая птица отогнала его в сторону и насторожилась, охраняя пациента.
— Позвоните на фабрику! — распорядился хирург. — Пускай они ее выключат.
Страж-птица не могла допустить, чтобы над живым существом совершили насилие.
Хирург беспомощно смотрел, как на операционном столе умирает больной.
Страж-птица парила высоко над равниной, изрезанной бегущими во все стороны дорогами, и наблюдала, и ждала. Уже много недель она работала без отдыха и без ремонта. Отдых и ремонт стали недостижимы — не может же страж-птица допустить, чтобы ее — живое существо — убили! А между тем птицы, которые возвращались на техосмотр, были убиты.
В программу страж-птиц был заложен приказ через определенные промежутки времени возвращаться на фабрику. Но страж-птица повиновалась приказу более непреложному: охранять жизнь, в том числе и свою собственную.
Признаки убийства бесконечно множились, определение так расширилось, что охватить его стало немыслимо. Но страж-птицу это не занимало. Она откликалась на известные сигналы, откуда бы они ни исходили, каков бы ни был их источник.
После того как страж-птицы открыли, что они и сами живые существа, в блоках их памяти появилось новое определение живого организма. Оно охватывало многое множество видов и подвидов.
Сигнал! В сотый раз за этот день страж-птица легла на крыло и стремительно пошла вниз, торопясь помешать убийству.
Джексон зевнул и остановил машину у обочины. Он не заметил в небе сверкающей точки. Ему незачем было остерегаться. Ведь по всем человеческим понятиям он вовсе не замышлял убийства.
Самое подходящее местечко, чтобы вздремнуть, — подумал он. Семь часов без передышки вел машину, не диво, что глаза слипаются. Он протянул руку, хотел выключить зажигание…
И что-то отбросило его к стенке кабины.
— Ты что, сбесилась? — спросил он сердито. — Я ж только хотел…
Он снова протянул руку, и снова его ударило.
У Джексона хватило ума не пытаться в третий раз. Он каждый день слушал радио и знал, как поступают страж-птицы с непокорными упрямцами.
— Дура железная, — сказал он повисшей над ним механической птице. Автомобиль не живой. Я вовсе не хочу его убить.
Но страж-птица знала одно: некоторые действия прекращают деятельность организма. Автомобиль, безусловно, деятельный организм, Ведь он из металла, как и сама страж-птица, не так ли? И при этом движется…
— Без ремонта и подзарядки у них истощится запас энергии, — сказал Макинтайр, отодвигая груду спецификаций.
— А когда это будет? — осведомился Гелсен.
— Через полгода, через год. Для верности скажем — год.
— Год… — повторил Гелсен. — Тогда всему конец. Слыхали последнюю новость?
— Что такое?
— Страж-птицы решили, что Земля — живая. И не дают фермерам пахать. Ну и все прочее, конечно, тоже живое: кролики, жуки, мухи, волки, москиты, львы, крокодилы, вороны и всякая мелочь вроде микробов.
— Это я знаю, — сказал Макинтайр.
— А говорите, они выдохнутся через полгода или через год. Сейчас-то как быть? Через полгода мы помрем с голоду.
Инженер потер подбородок.
— Да, мешкать нельзя. Равновесие в природе летит к чертям.
— Мешкать нельзя — это мягко сказано. Надо что-то делать немедля. Гелсен закурил сигарету, уже тридцать пятую за этот день. — По крайней мере я могу теперь заявить: „Говорил я вам!“ Да вот беда — не утешает. Я так же виноват, как все прочие ослы — машинопоклонники.
Макинтайр не слушал. Он думал о страж-птицах.
— Вот, к примеру, в Австралии мор на кроликов.
— Всюду растет смертность, — сказал Гелсен. — Голод. Наводнения. Нет возможности валить деревья. Врачи не могут… что вы сказали про Австралию?
— Кролики мрут, — повторил Макинтайр. — В Австралии их почти не осталось.
— Почему? Что еще стряслось?
— Там объявился какой-то микроб, который поражает одних кроликов. Кажется, его переносят москиты…
— Действуйте, — сказал Гелсен. — Изобретите что-нибудь. Срочно свяжитесь по телефону с инженерами других концернов. Да поживее. Может, все вместе что-нибудь придумаете.
— Есть, — сказал Макинтайр, схватил бумагу, перо и бросился к телефону.
— Ну, что я говорил? — воскликнул сержант Селтрикс и, ухмыляясь, поглядел на капитана. — Говорил я вам, что все ученые — психи?
— Я, кажется, не спорил, — заметил капитан.
— А все ж таки сомневались.
— Зато теперь не сомневаюсь. Ладно, ступай. У тебя работы невпроворот.
— Знаю. — Селтрикс вытащил револьвер, проверил, в порядке ли, и вновь сунул в кобуру. — Все наши парни вернулись, капитан?
— Все? — Капитан невесело засмеялся. — Да в нашем отделе теперь в полтора раза больше народу. Столько убийств еще никогда не бывало.
— Ясно, — сказал Селтрикс. — Страж-птицам недосуг, они нянчатся с грузовиками и не дают паукам жрать мух.
Он пошел было к дверям, но обернулся и на прощанье выпалил:
— Верно вам говорю, капитан, все машины-дуры безмозглые.
Капитан кивнул.
Тысячи страж-птиц пытались помешать несчетным миллионам убийств — безнадежная затея! Но Страж-птицы не знали, что такое надежда. Не наделенные сознанием, они не радовались успехам и не страшились неудач. Они терпеливо делали свое дело, исправно отзываясь на каждый полученный сигнал.
Они не могли поспеть всюду сразу, но в этом и не было нужды. Люди быстро поняли, что может не понравиться страж-птицам, и старались ничего такого не делать. Иначе попросту опасно. Эти птицы чересчур быстры и чутки — оглянуться не успеешь, а она уже тебя настигла.
Теперь они поблажки не давали. В их первоначальной программе заложено было требование: если другие средства не помогут, убийцу надо убить.
Чего ради щадить убийцу?
Это обернулось самым неожиданным образом. Страж-птицы обнаружили, что за время их работы число убийств и насилий над личностью стало расти в геометрической прогрессии. Это было верно постольку, поскольку их определение убийства непрестанно расширялось и охватывало все больше разнообразнейших явлений Но для страж-птиц этот рост означал лишь, что прежние и методы несостоятельны. Простая логика. Если способ А не действует, испробуй способ В. Страж-птицы стали разить насмерть.
------------------------------------------------------------------
Продолжение в комментариях.
Вспомнить все. Филип Киндред Дик. 1966
Перевод И.Уткина
Примечание. По мотивам рассказа были сняты фильмы «Вспомнить всё» режиссёра Пола Верховена (1990) и одноименный фильм режиссёра Лена Уайзмана (2012), а также сериал «Вспомнить всё 2070» (1999).
Он проснулся и… захотел полететь на Марс. Его долины… что бы он ощущал, если бы бродил по ним? Величие, бесконечное величие, мечта все больше охватывала его по мере того, как он просыпался. Он чувствовал обволакивающее присутствие другого мира, который могли увидеть только правительственные чиновники да высокопоставленные особы. А простой клерк, как он? Никогда.
— Ты встаешь или нет? — сонно спросила его жена Кирстен, с обычным оттенком раздражения в голосе. — Если встаешь, то включи кофейник.
— Хорошо, — сказал Дуглас Куэйл и босиком пошел из спальни в кухню своей маленький квартиры. Там, покорно нажав кнопку кофеварки, он сел за стол и достал маленькую жестяную коробочку с нюхательным табаком. Быстро вдохнул его: крепкая смесь защипала в носу и обожгла небо. Но он опять вздохнул и дал волю своим мечтам, своим ночным желаниям и своим шальным мыслям, придав им теперь некоторую рациональность.
«Я полечу, — сказал он себе. — И прежде чем умереть, увижу Марс».
Конечно, это было невозможно, он знал это даже во сне. Но дневной свет и обыденный шум, жена, расчесывающая волосы перед зеркалом в спальне, — все это как будто нарочно напоминало ему, кто он такой. «Жалкий чиновник», — сказал он себе с горечью. Кирстен напоминала ему об этом по крайней мере раз в день, и он не винил ее за это; на то она и жена, чтобы опускать мужа на землю. «Опускать на Землю», — подумал он и засмеялся. Этот оборот речи был здесь очень удачен.
— Что это ты хихикаешь? — спросила она его, влетев на кухню, а длинный фартук развевался за ней. — Спорю, что это опять мечты. Ты всегда набит ими.
— Да, — сказал он и выглянул в окно, где по улице неслись машины и спешили пешеходы. Через некоторое время он будет среди них. Как всегда.
— Уверена, здесь замешана женщина, — сказала Кирстен, испепеляя его взглядом.
— Нет, — сказал он. — Бог, бог войны Марс… а на планете Марс — великолепные кратеры, на дне которых есть растения.
— Послушай, — Кирстен наклонилась к нему, вид у нее был серьезный, в голосе исчезли язвительные нотки. — Дно океана — (нашего) океана, гораздо глубже и намного красивее. Ты ведь знаешь об этом; все это знают. Возьми на прокат скафандры с искусcтвенными жабрами для нас обоих, попроси неделю отпуска, и мы сможем опуститься и пожить на дне океана на одном из экваториальных курортов. Кроме того… — она замолчала. — Ты меня не слушаешь. А надо бы. Ведь есть же вещи намного прекраснее, чем это твое помешательство, твоя безумная идея насчет Марса, а ты даже не слушаешь! — Ее голос стал пронзительным. — Господи, Дуг, ты обречен! Что с тобой будет?
— Я иду на работу, — сказал он поднимаясь из-за стола, не дотронувшись до своего завтрака. — Вот, что со мной будет.
Она пристально смотрела на него.
— Ты остановишься все хуже. С каждым днем все фанатичнее. Куда это тебя приведет?
— На Марс, — сказал он и открыл дверь шкафа, чтобы взять чистую рубашку.
Выйдя из такси, Дуглас Куэйл медленно перешел через три пешеходных дорожки, запруженные людьми, и приблизился к очень современному зданию, выглядевшему довольно приветливо. Затем он внезапно остановился прямо на проезжей части и внимательно прочел бегущую рекламу. Вблизи она выглядела совсем по-иному. То, что он прочитал было новым: Вспом. Инкорпорейтед.
Было ли это ответом на его мучительные поиски? Но ведь это просто иллюзия, не важно, насколько убедительна, а все-таки иллюзия, и ничего больше. Хотя, по крайней мере, объективная. Но субъективно — совсем наоборот.
И все-таки у него назначена встреча. Через пять минут.
Глубоко вздохнув и наполнив легкие слегка закопченным чикагским воздухом, он прошел через ярко разукрашенные двери к столу секретаря.
В комнате сидела хорошо сложенная аккуратная блондинка с обнаженным бюстом. Она приветливо сказала:
— Доброе утро, мистер Куэйл.
— Да, — сказал он. — Я пришел, чтобы узнать о курсе Вспом. Думаю вы знаете.
— Не «Вспом.», а «Воспом.», — поправила его девушка. Своей гладкой рукой она подняла трубку видеофона и сказала:
— Здесь мистер Дуглас, мистер Макклейн. Ему можно войти? Или уже поздно?
В трубке что-то пробормотали.
— Да, мистер Куэйл, — сказала она. — Вы можете зайти, мистер Макклейн ждет вас.
Когда он неуверенными шагами направился к двери, она крикнула ему вслед:
— Комната Д. справа!
Сначала на какое-то время он запутался, но потом нашел нужную комнату. Отворив дверь, он очутился перед массивным письменным столом из орехового дерева, за которым сидел большой добродушный человек средних лет в одежде по последней марсианской моде: серый костюм из лягушечьей кожи. Лишь один его облик уже свидетельствовал о том, что Куэйл попал куда надо.
— Присаживайтесь, Дуглас, — сказал Макклейн, полной рукой указывая на стул напротив. — Итак, вы хотите получить воспоминания о Марсе. Очень хорошо.
Куэйл сидел, напряженно слушая.
— Я не уверен, что все это стоит того, — сказал он наконец. — Такие деньги, но, насколько я понял, я не получаю ничего.
(Это стоит почти что столько же, сколько настоящее путешествие, подумал он.)
— Вы получите настоящие доказательства своего путешествия, — возразил мистер Макклейн. — Все доказательства, какие нужны, я сейчас их вам покажу.
Он порылся в ящике стола.
— Корешок от билета. — Раскрыв скоросшиватель для бумаг, Макклейн достал оттуда маленький квадратик тисненого картона. — Это доказывает, что вы туда ездили и вернулись. Почтовые открытки? — Он аккуратно разложил открытки со штемпелями на письменном столе. — Фильм. Кадры, которые вы сделали на Марсе камерой, взятой напрокат. — Он показал их тоже. — Плюс имена людей, с которыми вы там познакомились, двести поскредов — цена, которую вы должны заплатить за сувениры с Марса в следующем месяце. А также паспорт, квитанция со списком кадров, сделанных на Марсе. — Он внимательно посмотрел на Куэйла. — Вы сами будете думать, что там были, — сказал он. — Вы забудете нас, меня, даже то, что вы здесь были. В вашей голове останется лишь путешествие, мы вам это гарантируем. Воспоминания о целых двух неделях, самые подробные, до мельчайших деталей. Если хоть на миг вы засомневаетесь, что были на Марсе, можете прийти сюда и получить свою плату обратно. Вы поняли?
— Но я туда не летал, — сказал Куйэл. — И не полечу, не важно, какие доказательства вы мне представите, — он глубоко вздохнул — Я никогда не был тайным агентом Интерплана.
Ему казалось невозможным, чтобы сверхфактическая память, которая имплантируется во Воспом. Инкорпорейтед, сделала бы свое дело, несмотря на то, что он слышал об этом.
— Мистер Куэйл, — терпеливо сказал Макклейн. — Как вы объясняете в вашем письме, у вас нет шансов, ни малейшей возможности, когда-либо самому побывать на Марсе, вы не можете позволить себе это путешествие, и, что еще важнее, вы никогда бы не могли считаться тайным агентом Интерплана или еще кем-нибудь в этом роде. Это единственный путь, благодаря которому вы можете достичь вашей заветной мечты, разве я не прав? — Он хмыкнул. — Об этом мы позаботимся. И наша цена вполне приемлемая: никаких дополнительных расходов, — он ободряюще улыбнулся.
— А что, эта сверхфактическая память так убедительна? — спросил Куэйл.
— Более чем реальная, сэр. Если бы вы действительно были на Марсе в качестве тайного агента Интерплана, вы бы сегодня забыли очень многое; наш анализ подсистемы подлинной памяти — то есть подлинное воспоминание главных событий в жизни человека — показывает, что разнообразные детали очень быстро стираются из нее навсегда. Данные, которые имплантируем мы, закладываются в ваш мозг настолько глубоко, что ничего не будет забыто. Они закладываются во время коматозного состояния и подготовлены людьми, прожившими на Марсе долгие годы; в любом случае, мы проверяем мельчайшие детали. Ведь вы выбрали довольно легкую сверхфактическую систему; если бы вам захотелось побывать на Плутоне или стать Императором Союза Внутренних планет, у нас было бы гораздо больше трудностей… да и цена была бы выше.
Вынимая из пальто бумажник, Куэйл сказал:
— Хорошо. Это цель моей жизни, и я вижу, что мне не осуществить ее в действительности. Соглашусь и на это.
— Не говорите так, — строго сказал Макклейн. — Ведь это не суррогат. Подлинная память со всеми ее провалами, неточностями и затмениями, не говоря уж об искажениях — это действительно второй сорт. — Он взял деньги и нажал кнопку на столе. — Все в порядке, мистер Куэйл, — сказал он, когда дверь его комнаты распахнулась и в нее быстро вошли два плотных человека. — Вы на пути к Марсу в качестве тайного агента Интерплана.
Он встал и пожал нервную влажную руку Куэйла:
— Сегодня вечером в 6.30 вы будете, м-м-м, прилетите обратно на Землю, машина доставит вас домой, и, как я уже говорил, вы никогда не вспомните, что видели меня или приходили в эту контору: по сути дела, вы даже забудете, что когда-то слышали об этом учреждении.
Когда Дуглас шел по коридорам за двумя техниками, от волнения у него пересохло в горле. Все, что с ним случится, полностью зависело от них.
«Неужели я действительно поверю в то, что был на Марсе? — подумал он. — Что мне удалось осуществить цель моей жизни?»
Он интуитивно чувствовал: что-то будет не так. Но что именно, он не знал.
Это еще предстояло выяснить.
* * *
На столе Макклейна загудел аппарат внутренней связи с лабораторией, голос сказал:
— Мистер Куэйл сейчас под наркозом, сэр. Вы хотите провести операцию, или мы будем продолжать без вас?
— Да это ерунда, — сказал Макклейн. — Продолжайте, Лов; не думаю, чтобы были какие-то осложнения.
Программирование искусственной памяти о путешествии на другие планеты с дополнительным напоминанием (или без такового) о том, что человек был тайным агентом, появлялось в рабочем расписании фирмы с монотонной регулярностью. «За один только месяц, — поморщившись, подсчитал он, — мы должны сделать двадцать этих… эрзац-межпланетных путешествий, ставших нашим хлебом с маслом».
— Как скажете, мистер Макклейн, — донесся голос Лова, затем аппарат отключился.
Войдя в комнату за кабинетом, Макклейн поискал пакет№ 3 (путешествие на Марс) и пакет № 62 (тайный агент Интерплана). Найдя их, он вернулся к себе, удобно уселся и высыпал их содержимое на письменный стол. Здесь были вещи, которые должны быть помещены в квартиру Куэйла, пока техники занимаются имплантацией фальшивой памяти. Микротайник, миниатюрное оружие. Это самые большие предметы, подумал Макклейн. И самые дорогие. Затем передатчик размером с горошину, который можно проглотить, если агента схватят. Шифровальная книга, удивительно похожая на настоящую… эти модели были очень тщательно выполнены и максимально приближены к оригиналам, принадлежавшим американской армии. А также разные случайные вещи, не имеющие определенного смысла, но способные войти в рассказ о воображаемом путешествии Куэйла, и совпадающие с его памятью: древняя пятидесятицентовая монета, неверно записанные цитаты из проповедей Джона Дона, каждая на отдельном листке прозрачной бумаги, несколько спичечных коробков из баров на Марсе, ложка из нержавеющей стали, на которой выгравировано «Собственность еврейской общины на Марсе», кусок свернутой проволоки, которая…
Загудела внутренняя связь.
— Мистер Макклейн, извините, что беспокою, но происходит что-то странное. Возможно, было бы лучше, если бы вы зашли. Куэйл уже под наркозом, хорошо отреагировал на наркидрин, полностью без сознания и поддается внушению. Но…
— Сейчас приду.
Чувствуя, что надвигается неприятность, Макклейн вышел из кабинета и через минуту уже входил в лабораторию.
На операционном столе лежал Дуглас Куэйл, медленно и размеренно дыша, глаза его были закрыты, казалось, что он слабо ощущает присутствие двух техников, а теперь и самого Макклейна.
— Нет места заложить фальшивую память? — Макклейн начал раздражаться. — Выпадает почти две рабочие недели. Но ведь он работает клерком в Эмиграционном бюро Западного побережья, являющемся правительственным агентством, и поэтому, конечно, имеет или имел за последний год двухнедельный отпуск. Именно в эти недели и следует закладывать.
— Проблема совсем в другом, — резко сказал Лов. Он наклонился над столом и сказал Куэйлу — Расскажите мистеру Макклейну, что вы рассказывали нам. — Затем, повернувшись к Макклейну, он сказал:
— Внимательно послушайте.
Серо-зеленые глаза человека, неподвижно лежащего на столе, сфокусировались на Макклейне, и тот про себя отметил, что они стали жесткими и приобрели то блестящее неорганическое свойство, какое бывает у полудрагоценнных камней. Макклейну не понравился этот взгляд: его блеск был слишком холодным.
— Вы разрушили мою личину. Убирайтесь отсюда, пока я вас не разорвал.
Он пристально смотрел на Макклейна.
— Особенно вы, — продолжал он. — Вы отвечаете за эту контроперацию.
Лов спросил:
— Как долго вы были на Марсе?
— Один месяц, — прорычал Куэйл.
— С какой целью? — спросил Лов.
Тонкие губы скривились. Куэйл смотрел на него, но ничего не отвечал. Наконец, выцеживая слова, полные ненависти, он сказал:
— Я был агентом Интерплана. Как уже говорил вам. Разве вы не записываете все, что я сказал? Прокрутите видео для вашего босса и оставьте меня в покое.
Он закрыл глаза, и холодный блеск исчез. Макклейн мгновенно почувствовал облегчение. Лов тихо сказал:
— Это жесткий человек, мистер Макклейн.
— Он таким не будет, — ответил Макклейн. — Когда мы сделаем так, что он опять потеряет цепочку памяти, он будет таким же кротким, как и раньше.
Затем он повернулся к Куэйлу:
— Итак, вот почему вы очень хотите полететь на Марс.
Не открывая глаз, Куэйл сказал:
— Я никогда не хотел туда лететь. Но я получил задание и поэтому был там. Ну да, конечно, мне было интересно, а кому не интересно?
Он опять открыл глаза и обвел всех присутствующих, остановив взгляд на Макклейне.
— Отличное средство у вас здесь: оно растормошило мою память о тех вещах, которые я полностью забыл.
Он замолчал, задумавшись.
— Интересно, а что же Кирстен? — сказал он сам себе. — Наверное, она знает об этом. И как связная Интерплана следит за мной… чтобы у меня не восстановилась память. Неудивительно, что она так смеялась, когда я говорил, что туда полечу.
Он слабо улыбнулся. Но эта улыбка понимания почти сразу же исчезла.
— Пожалуйста, поверьте мне, мистер Куэйл, — сказал Макклейн, — мы обнаружили это случайно. В нашей работе…
— Я вам верю, — сказал Куэйл. Он, казалось, устал. Наркотик захватывал его все глубже и глубже.
— Где, я сказал, был? — пробормотал он. — На Марсе? Трудно вспомнить. Я… Мне хотелось бы его увидеть, как и всем другим. Но я… — Его голос стал замирать. — Просто клерк, мелкий клерк.
Выпрямившись, Лов сказал своему начальнику:
— Он хочет, чтобы фальшивая имплантированная память соответствовала его настоящему путешествию. А фальшивые мысли были бы настоящими. Он говорит правду: он под очень сильным действием наркидрина. В его голове с огромной силой выявилось это путешествие, по крайней мере, под сильным седативным средством. Но в нормальном состоянии он не вспоминает о нем. Кто-то в военной правительственной лаборатории стер его сознательные воспоминания. И все, что он знал, так это то, что полет на Марс означает что-то особенное для него, как, впрочем, и назначение тайным агентом. Этого они не могли стереть: это не память, а его желание, и, несомненно, оно и заставило его добровольно прийти к нам.
Другой техник Килер спросил Макклейна:
— Что нам делать? Прививать фальшивую модель на подлинную память? Никто не знает, какие будут результаты: он может вспомнить свое настоящее путешествие, которое смешается у него с внушенным. Возможно, также, что у него в голове будут сосуществовать две противоположные версии: что он летал на Марс и что он там не был; что он настоящий агент и что он таковым не является. Я думаю, что мы должны привести его в сознание, не наделяя его фальшивой памятью, и выпроводить его отсюда: он становится опасным.
— Согласен, — сказал Макклейн. У него возникла мысль. — А вы можете предугадать, что он запомнит, когда окончится действие наркоза?
— Это невозможно, — сказал Лов. — Наверное, у него будут какие-то слабые отрывочные воспоминания о настоящем полете. И быть может, он будет сильно сомневаться в их достоверности и решит, что наша программа не удалась. Возможно, он вспомнит, что приходил сюда, это не сотрется… если, конечно, вы не захотите этого сделать.
— Чем больше мы возимся с этим человеком, — сказал Макклейн, — тем меньше мне это нравится. Нечего валять дурака: мы и так сглупили — или попали впросак — раскрыв настоящего агента Интерплана, имевшего столь великолепное прикрытие, что до сих пор даже он сам не знал, кем был, или, вернее, кто он есть. Итак, чем быстрее мы отделаемся от человека, назвавшегося Дугласом Куэйлом, тем лучше.
— Вы собираетесь помещать у него на квартире пакеты № 3 и № 63? — спросил Лов.
— Нет, — ответил Макклейн. — Я собираюсь вернуть ему половину денег.
— Половину? Почему только половину?
Макклейн сказал, запинаясь:
— Мне кажется, это будет удачным компромиссом.
Когда машина доставила его домой, в жилой квартал Чикаго, Дуглас Куэйл сказал себе: «Как хорошо быть опять на Земле!»
Его четырехнедельное пребывание на Марсе уже начало понемногу стираться из памяти, но он еще мысленно видел зияющие кратеры потухших вулканов, эрозию холмов, и чувствовал необычайную легкость движений и живость во всем теле. Там было царство пыли, и поэтому большую часть дня он должен был проверять и перепроверять свой портативный кислородный аппарат. Что касается живых форм, то на Марсе можно было найти небольшие серо-коричневые кактусы да червей.
----------------------------------------------------------------------------------------
Продолжение в комментариях
Бухгалтер. Роберт Шекли. 1954
Перевел с английского - Арам ОГАНЯН
Мистер Ди утопал в кресле с расстегнутым ремнем. Он умиротворенно курил трубку и думал, как прекрасен этот мир. Сегодня он продал два амулета и приворотное зелье. Его жена колдовала на кухне. Он зевнул и потянулся, застонав от вожделения.
Его девятилетний сынишка Мортон деловито прошествовал по гостиной, нагруженный книгами.
— Ну, как дела в школе? — полюбопытствовал мистер Ди.
— Порядок, — ответил мальчуган.
— Что это у тебя? — спросил мистер Ди.
— Да так, бухучет, — бросил мимоходом Мортон.
Мистер Ди покачал головой. Откуда мальчишке пришла в голову эта блажь — стать бухгалтером? Ведь его ждут куда более великие дела.
Раздался звонок в дверь.
Мистер Ди заправил рубашку, затянул ремень и побежал открывать. На пороге стояла мисс Грибб, учительница его сына.
— Заходите, мисс Грибб, — сказал Ди, — чем могу вас угостить?
— У меня нет времени, — сказала мисс Грибб.
Она стояла в дверях, упершись руками в бока. Седые лохмы, узкое лицо с длинным носом и налитые кровью глаза делали ее похожей на ведьму. Впрочем, мисс Грибб и была ведьмой.
— Я пришла поговорить с вами о вашем сыне, — сказала она.
Тут из кухни выскочила миссис Ди.
— Надеюсь, он не безобразничал, — сказала она.
Мисс Грибб зловеще фыркнула.
— Сегодня ваш сын позорно провалил годовой зачет.
— Умоляю вас, — сказала миссис Ди. — На дворе весна. Может…
— Причем тут весна, — оборвала ее мисс Грибб. — На прошлой неделе я задавала великие заклинания Кордуса. Вы же знаете, какие они легкие. Так он не выучил ни единого.
— Гм, — пробурчал мистер Ди.
— По биологии у него нет ни малейшего понятия о важнейших заговорных травах.
— Уму непостижимо.
Мисс Грибб ядовито хохотнула:
— Более того, он позабыл Тайный алфавит, выученный в третьем классе. Забыл Защитное заклинание, имена 99 мелких бесов Третьего круга и даже те скудные сведения по географии Большого ада, которые знал. Но хуже всего, что он не хочет учиться.
Супруги Ди молча переглянулись. В известных пределах мальчишеская рассеянность позволительна. Но азы-то ребенок выучить обязан, если собирается стать чародеем с большой буквы.
— Скажу вам без обиняков, в былые времена я бы исключила его из школы не задумываясь, но ведь нас так мало осталось.
Мистер Ди печально кивнул. Старинные семейства вымирали, их уволакивали сатанинские силы, либо они уходили в науку.
Ныне лишь горстка посвященных владела Древним искусством и обучала этому в заведениях, подобных частной школе мисс Грибб.
— Во всем виновата эта бухгалтерская чушь, — сказала мисс Грибб. — Не понимаю, почему вы не подавили это в зародыше.
Мистер Ди почувствовал, как у него зарделись щеки.
— Одно я знаю наверняка. Пока голова у Мортона забита всем этим, он не сможет сосредоточить все свое внимание на Магии.
Мистер Ди отвел взгляд от красных глаз ведьмы. И зачем он принес домой детский калькулятор? Нужно было спалить гроссбух, когда он впервые увидел, что Мортон играет в двойную бухгалтерскую запись.
— Мисс Грибб, вы же знаете, мы вам полностью доверяем. Что бы вы нам посоветовали?
— Все, что можно было сделать, я уже сделала. Остается только вызвать Боарбаса, демона детей. Но это, конечно, на ваше усмотрение.
— Едва ли все зашло так далеко. Вызов Боарбаса — дело нешуточное.
— Я уже сказала, решать вам. Если и дальше так пойдет, не бывать вашему сыну магом.
Она повернулась, собираясь уходить.
— Разве вы не останетесь на чашку чаю?
— Нет, мне нужно еще успеть на шабаш ведьм в Цинциннати, — сказала мисс Грибб и растворилась в клубах оранжевого дыма.
Мистер Ди разогнал дым рукой и захлопнул дверь.
— Пожалуй, она могла бы воспользоваться ароматизированными сортами.
— Она старомодна.
Только теперь мистер Ди ощутил тяжесть полученного удара. Как же так, его сыночек, его кровиночка, не желает продолжать семейные традиции!
— После ужина я поговорю с ним как мужчина с мужчиной. Уверен, обойдется без демонического вмешательства.
— Хорошо. Ты, конечно же, сумеешь все втолковать мальчику. — Она улыбнулась, и Ди уловил всплеск старинного колдовского свечения в ее глазах.
— Мой ростбиф! — всплеснула руками миссис Ди. Свечение угасло. Она побежала на кухню.
Ужин прошел в молчании. Мортон знал о визите мисс Грибб и ел, изредка поглядывая на отца. Мальчик проглотил свой десерт и побежал к себе в комнату.
— Я попытаюсь его урезонить, — сказал мистер Ди. — Где мой амулет Внушения?
— Вот, — сказала миссис Ди, доставая амулет из книги. — Я пользовалась им вместо закладки.
Мистер Ди опустил амулет в карман и вошел в комнату сына.
Мортон сидел за своим столом. Перед ним лежала тетрадь, испещренная цифрами и аккуратными пометками. На краю стола, рискуя обрушиться, стояла стопка книг по бухучету.
— Как дела, сынок? — спросил он самым добрым голосом, на какой был способен.
— Замечательно, папа. Я дошел до четвертой главы по «Основам бухучета» и ответил на все вопросы…
— Сынок… как у тебя обстоит с твоим основным домашним заданием?
Мортон поморщился и заерзал на стуле.
— В нынешние времена да в твоем возрасте мало кому из мальчиков выпадает возможность стать магом.
— Да, папа, я знаю. Но я очень-очень хочу стать бухгалтером.
— У нас в семье всегда были чернокнижники. В потусторонних кругах семейство Ди пользуется известностью уже восемнадцать веков. Ты же не хочешь огорчить меня, сынок? Знаешь, всякий может стать бухгалтером. Но лишь избранному меньшинству дано овладеть Черной Магией. Так как, малыш, поработаешь как следует, чтоб угодить мисс Грибб?
— Я хочу стать бухгалтером.
Мистер Ди с трудом сдержал неожиданный прилив ярости. Что стало с амулетом Внушения? Но он не сдавался.
— Мортон, ты знаешь, я всего лишь Адепт третьей категории. Мои родители были очень бедны. Они не могли послать меня учиться в университет.
— Знаю.
— Я хочу, чтобы у тебя было все, чего я лишен. Ты способен стать Адептом первой категории. Это будет трудно. Но у нас с мамой есть кое-какие сбережения.
Мортон кусал губы и быстро крутил в пальцах карандаш.
— Адепту первой категории не придется работать в магазине. Ты можешь стать Прямым Исполнителем Воли Темных Сил!
Но мальчик взглянул на учебники по бухучету, на маленькие счеты, на игрушечный арифмометр.
— Я хочу стать бухгалтером.
— Ты не будешь бухгалтером. Ты станешь магом. Раз этим ремеслом занималось все наше семейство, то займешься и ты!
Мортон незамедлительно вернулся к своим бухгалтерским пособиям.
Супруги Ди молча сидели на диване. Миссис Ди деловито вязала, но ее мысли были далеко. Мистер Ди мрачно уставился на дыру в ковре.
— Я избаловал его. Единственный выход — Боарбас.
— Нет, что ты, что ты, он же еще такой маленький!
— Ты хочешь, чтобы твой сын вырос и калякал какие-то там цифирки? Или чтобы он исполнял важное дело Темных Сил?
— Разумеется, нет, но Боарбас…
— Знаю. Я и так себя чувствую душегубом.
— Может, обратиться за помощью к его деду? Он всегда любил мальчика.
— Возможно. Вот только не знаю, стоит ли его тревожить. Ведь старик уже три года как умер.
— Я знаю. Но выбирать не приходится: либо дед, либо Боарбас.
Мистер Ди согласился с ней. Боарбас неизмеримо хуже. И без промедления начал готовиться к вызову своего покойного отца.
Он собрал белену, болиголов, толченый рог единорога и кусочек драконьего зуба.
— Где мой жезл?
— В мешке с битами для гольфа.
Мистер Ди достал жезл и помахал им над разложенными на ковре ингредиентами. Пробормотал три слова Вызволения и позвал отца по имени.
И тут же над ковром начал виться дымок.
— Здравствуйте, дедушка Ди, — сказала миссис Ди.
— Отец, прости, что нарушаю твой покой. Но мой сын — твой внук — отказывается становиться магом. Он хочет быть… бухгалтером.
Струйка дыма дрогнула, затем выпрямилась и вывела в воздухе знак из Древнего Алфавита.
— Да. Я пробовал методом убеждения. Но он ни в какую.
И опять дымок задрожал и свился в другой знак.
— Я думаю, так будет лучше всего. Если ты раз и навсегда напугаешь его до смерти, он позабудет про всякую бухгалтерскую чушь. Это жестоко, но лучше, чем Боарбас.
Струйка дыма кивнула и зазмеилась к комнате мальчика.
Дверь в комнату Мортона с грохотом отворилась, словно от ураганного ветра. Мортон поднял глаза от книг, нахмурился и снова вернулся к чтению.
Струйка дыма превратилась в крылатого льва с акульим хвостом. Он громоподобно взревел, зарычал, припал к земле и приготовился к прыжку.
Мортон взглянул на него, удивленно поднял брови и продолжал записывать столбик цифр.
Лев перевоплотился в трехголового ящера. От него нестерпимо несло кровью. Изрыгая пламя, ящер надвигался на мальчика.
Мортон покончил со сложением в столбик и посмотрел на ящера.
С истошным воплем ящер превратился в громадную рыкающую летучую мышь. Она хлопала крыльями над головой мальчика, не переставая выть и галдеть.
Мортон ухмыльнулся и повернулся к своим книгам.
Мистер Ди не вытерпел этого:
— Черт побери, неужели тебе не страшно?
— С какой стати? — вопросил Мортон. — Это всего лишь дедушка.
После чего от летучей мыши остался один шлейф дыма. Кивнув печально мистеру Ди, поклонясь миссис Ди, он растворился.
— До свидания, дедуля, — сказал Мортон и прикрыл дверь.
— С меня хватит, — сказал мистер Ди. — Этот мальчишка слишком о себе возомнил. Мы должны вызвать Боарбаса.
— Ни в коем случае! — сказала его жена.
— А что нам остается?
— Ума не приложу. Ты же знаешь, что Боарбас делает с детьми.
— Я знаю. Тут уж ничего не поделаешь.
— Он еще такой маленький! Это… это для него будет такой травмой!
— Тогда мы призовем на помощь все силы современной психологии, чтобы его излечить. Но магом он станет непременно!
— Что ж, делай свое дело. Только не жди от меня помощи!
Скрепя сердце Ди стал готовиться к вызову Боарбаса, демона детей.
Сперва нужно было начертить пятиугольник с двенадцатиконечной звездой внутри, а в ней бесконечную спираль, затем написать защитное заклинание, а то Боарбас вырвется на волю и всех уничтожит. Потом добавить три капли крови гиппогрифа…
— Где моя гиппогрифова кровь? — спросил мистер Ди, роясь в ящиках комода.
— На кухне, во флаконе из-под аспирина.
Ди нашел искомое, и вот уже все было готово. Он зажег черные свечи и пропел заклинание Высвобождения.
Комнату вдруг обдало жаром. Оставалось только произнести имя.
— Мортон, иди сюда.
Мортон отворил дверь и вошел, крепко прижимая к груди книги по бухучету.
— Мортон, я собираюсь вызывать демона детей. Не заставляй меня делать это, Мортон.
Мальчик побледнел и съежился, прижавшись к двери. Но упрямо замотал головой.
— Ну что ж, — сказал мистер Ди. — БОАРБАС!
Раздался оглушительный удар грома, накатила волна жара и явился Боарбас, ростом до потолка, зловеще хохоча.
— А-а! — возопил Боарбас. — Маленький мальчик!
У Мортона отвисла челюсть и вылезли на лоб глаза.
— Гадкий мальчишка, — сказал Боарбас и расхохотался.
— Отошли его обратно! — закричала миссис Ди.
— Не могу, пока он не закончит!
Шипастые лапищи демона потянулись к Мортону. Но мальчик быстро открыл книгу по бухучету:
— Спаси меня! — закричал он.
И в это же мгновение возник высоченный, худющий старикан, весь увешанный сточенными перьями и страницами из гроссбуха, вместо глаз — зияющие нули.
— Зико-Пико-Риль! — пропел Боарбас, приготовившись к схватке с пришельцем.
Но тощий старикан только расхохотался и сухо произнес:
— Контракт компании, превышающий ее полномочия, не только подлежит расторжению, но и абсолютно лишен юридической силы.
От таких речей Боарбаса так отшвырнуло назад, что сломался стул. Он встал, шкура его раскалилась докрасна от ярости, и затянул главное демоническое заклинание:
— ВРАТ-ХАТ-ХО!
Но худосочный старик заслонил Мортона собой и прокричал слова, развеивающие чары:
— Истечение, Отмена, Происшествие, Сдача, Заброшенность и Смерть!
Боарбас взвыл от боли и обратился в паническое бегство.
Высокий худой старик обернулся к супругам Ди, забившимся в угол, и провозгласил:
— Знайте же, что я — Бухгалтер. И да будет вам известно, что данный Ребенок подписал со мною Договор и поступил ко мне в ученичество и услужение. А за оказанные услуги я, БУХГАЛТЕР, учу его заманивать невинные души в проклятые дебри цифири, формуляров, деликтов и репрессалий. И смотрите — вот Печать моя на нем!
Бухгалтер поднял правую руку Мортона и показал чернильную кляксу на безымянном пальце.
Он обернулся к Мортону и уже подобревшим голосом сказал:
— Завтра, мой мальчик, мы рассмотрим, как уклонение от подоходного налога приводит к обречению на вечные муки.
— Есть, сэр, — бодро ответил Мортон.
И, бросив на прощание колючий взгляд на супругов Ди, Бухгалтер исчез.
Наступило тягостное молчание. Затем Ди обратился к своей жене.
— Ну, — сказал Ди, — если уж мальчику так приспичило стать бухгалтером, то я не собираюсь вставать у него на пути.
Его девятилетний сынишка Мортон деловито прошествовал по гостиной, нагруженный книгами.
— Ну, как дела в школе? — полюбопытствовал мистер Ди.
— Порядок, — ответил мальчуган.
— Что это у тебя? — спросил мистер Ди.
— Да так, бухучет, — бросил мимоходом Мортон.
Мистер Ди покачал головой. Откуда мальчишке пришла в голову эта блажь — стать бухгалтером? Ведь его ждут куда более великие дела.
Раздался звонок в дверь.
Мистер Ди заправил рубашку, затянул ремень и побежал открывать. На пороге стояла мисс Грибб, учительница его сына.
— Заходите, мисс Грибб, — сказал Ди, — чем могу вас угостить?
— У меня нет времени, — сказала мисс Грибб.
Она стояла в дверях, упершись руками в бока. Седые лохмы, узкое лицо с длинным носом и налитые кровью глаза делали ее похожей на ведьму. Впрочем, мисс Грибб и была ведьмой.
— Я пришла поговорить с вами о вашем сыне, — сказала она.
Тут из кухни выскочила миссис Ди.
— Надеюсь, он не безобразничал, — сказала она.
Мисс Грибб зловеще фыркнула.
— Сегодня ваш сын позорно провалил годовой зачет.
— Умоляю вас, — сказала миссис Ди. — На дворе весна. Может…
— Причем тут весна, — оборвала ее мисс Грибб. — На прошлой неделе я задавала великие заклинания Кордуса. Вы же знаете, какие они легкие. Так он не выучил ни единого.
— Гм, — пробурчал мистер Ди.
— По биологии у него нет ни малейшего понятия о важнейших заговорных травах.
— Уму непостижимо.
Мисс Грибб ядовито хохотнула:
— Более того, он позабыл Тайный алфавит, выученный в третьем классе. Забыл Защитное заклинание, имена 99 мелких бесов Третьего круга и даже те скудные сведения по географии Большого ада, которые знал. Но хуже всего, что он не хочет учиться.
Супруги Ди молча переглянулись. В известных пределах мальчишеская рассеянность позволительна. Но азы-то ребенок выучить обязан, если собирается стать чародеем с большой буквы.
— Скажу вам без обиняков, в былые времена я бы исключила его из школы не задумываясь, но ведь нас так мало осталось.
Мистер Ди печально кивнул. Старинные семейства вымирали, их уволакивали сатанинские силы, либо они уходили в науку.
Ныне лишь горстка посвященных владела Древним искусством и обучала этому в заведениях, подобных частной школе мисс Грибб.
— Во всем виновата эта бухгалтерская чушь, — сказала мисс Грибб. — Не понимаю, почему вы не подавили это в зародыше.
Мистер Ди почувствовал, как у него зарделись щеки.
— Одно я знаю наверняка. Пока голова у Мортона забита всем этим, он не сможет сосредоточить все свое внимание на Магии.
Мистер Ди отвел взгляд от красных глаз ведьмы. И зачем он принес домой детский калькулятор? Нужно было спалить гроссбух, когда он впервые увидел, что Мортон играет в двойную бухгалтерскую запись.
— Мисс Грибб, вы же знаете, мы вам полностью доверяем. Что бы вы нам посоветовали?
— Все, что можно было сделать, я уже сделала. Остается только вызвать Боарбаса, демона детей. Но это, конечно, на ваше усмотрение.
— Едва ли все зашло так далеко. Вызов Боарбаса — дело нешуточное.
— Я уже сказала, решать вам. Если и дальше так пойдет, не бывать вашему сыну магом.
Она повернулась, собираясь уходить.
— Разве вы не останетесь на чашку чаю?
— Нет, мне нужно еще успеть на шабаш ведьм в Цинциннати, — сказала мисс Грибб и растворилась в клубах оранжевого дыма.
Мистер Ди разогнал дым рукой и захлопнул дверь.
— Пожалуй, она могла бы воспользоваться ароматизированными сортами.
— Она старомодна.
Только теперь мистер Ди ощутил тяжесть полученного удара. Как же так, его сыночек, его кровиночка, не желает продолжать семейные традиции!
— После ужина я поговорю с ним как мужчина с мужчиной. Уверен, обойдется без демонического вмешательства.
— Хорошо. Ты, конечно же, сумеешь все втолковать мальчику. — Она улыбнулась, и Ди уловил всплеск старинного колдовского свечения в ее глазах.
— Мой ростбиф! — всплеснула руками миссис Ди. Свечение угасло. Она побежала на кухню.
Ужин прошел в молчании. Мортон знал о визите мисс Грибб и ел, изредка поглядывая на отца. Мальчик проглотил свой десерт и побежал к себе в комнату.
— Я попытаюсь его урезонить, — сказал мистер Ди. — Где мой амулет Внушения?
— Вот, — сказала миссис Ди, доставая амулет из книги. — Я пользовалась им вместо закладки.
Мистер Ди опустил амулет в карман и вошел в комнату сына.
Мортон сидел за своим столом. Перед ним лежала тетрадь, испещренная цифрами и аккуратными пометками. На краю стола, рискуя обрушиться, стояла стопка книг по бухучету.
— Как дела, сынок? — спросил он самым добрым голосом, на какой был способен.
— Замечательно, папа. Я дошел до четвертой главы по «Основам бухучета» и ответил на все вопросы…
— Сынок… как у тебя обстоит с твоим основным домашним заданием?
Мортон поморщился и заерзал на стуле.
— В нынешние времена да в твоем возрасте мало кому из мальчиков выпадает возможность стать магом.
— Да, папа, я знаю. Но я очень-очень хочу стать бухгалтером.
— У нас в семье всегда были чернокнижники. В потусторонних кругах семейство Ди пользуется известностью уже восемнадцать веков. Ты же не хочешь огорчить меня, сынок? Знаешь, всякий может стать бухгалтером. Но лишь избранному меньшинству дано овладеть Черной Магией. Так как, малыш, поработаешь как следует, чтоб угодить мисс Грибб?
— Я хочу стать бухгалтером.
Мистер Ди с трудом сдержал неожиданный прилив ярости. Что стало с амулетом Внушения? Но он не сдавался.
— Мортон, ты знаешь, я всего лишь Адепт третьей категории. Мои родители были очень бедны. Они не могли послать меня учиться в университет.
— Знаю.
— Я хочу, чтобы у тебя было все, чего я лишен. Ты способен стать Адептом первой категории. Это будет трудно. Но у нас с мамой есть кое-какие сбережения.
Мортон кусал губы и быстро крутил в пальцах карандаш.
— Адепту первой категории не придется работать в магазине. Ты можешь стать Прямым Исполнителем Воли Темных Сил!
Но мальчик взглянул на учебники по бухучету, на маленькие счеты, на игрушечный арифмометр.
— Я хочу стать бухгалтером.
— Ты не будешь бухгалтером. Ты станешь магом. Раз этим ремеслом занималось все наше семейство, то займешься и ты!
Мортон незамедлительно вернулся к своим бухгалтерским пособиям.
Супруги Ди молча сидели на диване. Миссис Ди деловито вязала, но ее мысли были далеко. Мистер Ди мрачно уставился на дыру в ковре.
— Я избаловал его. Единственный выход — Боарбас.
— Нет, что ты, что ты, он же еще такой маленький!
— Ты хочешь, чтобы твой сын вырос и калякал какие-то там цифирки? Или чтобы он исполнял важное дело Темных Сил?
— Разумеется, нет, но Боарбас…
— Знаю. Я и так себя чувствую душегубом.
— Может, обратиться за помощью к его деду? Он всегда любил мальчика.
— Возможно. Вот только не знаю, стоит ли его тревожить. Ведь старик уже три года как умер.
— Я знаю. Но выбирать не приходится: либо дед, либо Боарбас.
Мистер Ди согласился с ней. Боарбас неизмеримо хуже. И без промедления начал готовиться к вызову своего покойного отца.
Он собрал белену, болиголов, толченый рог единорога и кусочек драконьего зуба.
— Где мой жезл?
— В мешке с битами для гольфа.
Мистер Ди достал жезл и помахал им над разложенными на ковре ингредиентами. Пробормотал три слова Вызволения и позвал отца по имени.
И тут же над ковром начал виться дымок.
— Здравствуйте, дедушка Ди, — сказала миссис Ди.
— Отец, прости, что нарушаю твой покой. Но мой сын — твой внук — отказывается становиться магом. Он хочет быть… бухгалтером.
Струйка дыма дрогнула, затем выпрямилась и вывела в воздухе знак из Древнего Алфавита.
— Да. Я пробовал методом убеждения. Но он ни в какую.
И опять дымок задрожал и свился в другой знак.
— Я думаю, так будет лучше всего. Если ты раз и навсегда напугаешь его до смерти, он позабудет про всякую бухгалтерскую чушь. Это жестоко, но лучше, чем Боарбас.
Струйка дыма кивнула и зазмеилась к комнате мальчика.
Дверь в комнату Мортона с грохотом отворилась, словно от ураганного ветра. Мортон поднял глаза от книг, нахмурился и снова вернулся к чтению.
Струйка дыма превратилась в крылатого льва с акульим хвостом. Он громоподобно взревел, зарычал, припал к земле и приготовился к прыжку.
Мортон взглянул на него, удивленно поднял брови и продолжал записывать столбик цифр.
Лев перевоплотился в трехголового ящера. От него нестерпимо несло кровью. Изрыгая пламя, ящер надвигался на мальчика.
Мортон покончил со сложением в столбик и посмотрел на ящера.
С истошным воплем ящер превратился в громадную рыкающую летучую мышь. Она хлопала крыльями над головой мальчика, не переставая выть и галдеть.
Мортон ухмыльнулся и повернулся к своим книгам.
Мистер Ди не вытерпел этого:
— Черт побери, неужели тебе не страшно?
— С какой стати? — вопросил Мортон. — Это всего лишь дедушка.
После чего от летучей мыши остался один шлейф дыма. Кивнув печально мистеру Ди, поклонясь миссис Ди, он растворился.
— До свидания, дедуля, — сказал Мортон и прикрыл дверь.
— С меня хватит, — сказал мистер Ди. — Этот мальчишка слишком о себе возомнил. Мы должны вызвать Боарбаса.
— Ни в коем случае! — сказала его жена.
— А что нам остается?
— Ума не приложу. Ты же знаешь, что Боарбас делает с детьми.
— Я знаю. Тут уж ничего не поделаешь.
— Он еще такой маленький! Это… это для него будет такой травмой!
— Тогда мы призовем на помощь все силы современной психологии, чтобы его излечить. Но магом он станет непременно!
— Что ж, делай свое дело. Только не жди от меня помощи!
Скрепя сердце Ди стал готовиться к вызову Боарбаса, демона детей.
Сперва нужно было начертить пятиугольник с двенадцатиконечной звездой внутри, а в ней бесконечную спираль, затем написать защитное заклинание, а то Боарбас вырвется на волю и всех уничтожит. Потом добавить три капли крови гиппогрифа…
— Где моя гиппогрифова кровь? — спросил мистер Ди, роясь в ящиках комода.
— На кухне, во флаконе из-под аспирина.
Ди нашел искомое, и вот уже все было готово. Он зажег черные свечи и пропел заклинание Высвобождения.
Комнату вдруг обдало жаром. Оставалось только произнести имя.
— Мортон, иди сюда.
Мортон отворил дверь и вошел, крепко прижимая к груди книги по бухучету.
— Мортон, я собираюсь вызывать демона детей. Не заставляй меня делать это, Мортон.
Мальчик побледнел и съежился, прижавшись к двери. Но упрямо замотал головой.
— Ну что ж, — сказал мистер Ди. — БОАРБАС!
Раздался оглушительный удар грома, накатила волна жара и явился Боарбас, ростом до потолка, зловеще хохоча.
— А-а! — возопил Боарбас. — Маленький мальчик!
У Мортона отвисла челюсть и вылезли на лоб глаза.
— Гадкий мальчишка, — сказал Боарбас и расхохотался.
— Отошли его обратно! — закричала миссис Ди.
— Не могу, пока он не закончит!
Шипастые лапищи демона потянулись к Мортону. Но мальчик быстро открыл книгу по бухучету:
— Спаси меня! — закричал он.
И в это же мгновение возник высоченный, худющий старикан, весь увешанный сточенными перьями и страницами из гроссбуха, вместо глаз — зияющие нули.
— Зико-Пико-Риль! — пропел Боарбас, приготовившись к схватке с пришельцем.
Но тощий старикан только расхохотался и сухо произнес:
— Контракт компании, превышающий ее полномочия, не только подлежит расторжению, но и абсолютно лишен юридической силы.
От таких речей Боарбаса так отшвырнуло назад, что сломался стул. Он встал, шкура его раскалилась докрасна от ярости, и затянул главное демоническое заклинание:
— ВРАТ-ХАТ-ХО!
Но худосочный старик заслонил Мортона собой и прокричал слова, развеивающие чары:
— Истечение, Отмена, Происшествие, Сдача, Заброшенность и Смерть!
Боарбас взвыл от боли и обратился в паническое бегство.
Высокий худой старик обернулся к супругам Ди, забившимся в угол, и провозгласил:
— Знайте же, что я — Бухгалтер. И да будет вам известно, что данный Ребенок подписал со мною Договор и поступил ко мне в ученичество и услужение. А за оказанные услуги я, БУХГАЛТЕР, учу его заманивать невинные души в проклятые дебри цифири, формуляров, деликтов и репрессалий. И смотрите — вот Печать моя на нем!
Бухгалтер поднял правую руку Мортона и показал чернильную кляксу на безымянном пальце.
Он обернулся к Мортону и уже подобревшим голосом сказал:
— Завтра, мой мальчик, мы рассмотрим, как уклонение от подоходного налога приводит к обречению на вечные муки.
— Есть, сэр, — бодро ответил Мортон.
И, бросив на прощание колючий взгляд на супругов Ди, Бухгалтер исчез.
Наступило тягостное молчание. Затем Ди обратился к своей жене.
— Ну, — сказал Ди, — если уж мальчику так приспичило стать бухгалтером, то я не собираюсь вставать у него на пути.
Дороги, которые мы выбираем. Из сборника "Коловращение". О.Генри (настоящее имя - Уи́льям Си́дни По́ртер). 1910
(пер. Нина Леонидовна Дарузес)
В двадцати милях к западу от Таксона «Вечерний экспресс» остановился у водокачки набрать воды. Кроме воды, паровоз этого знаменитого экспресса захватил и еще кое-что, не столь для него полезное.
В то время как кочегар отцеплял шланг, Боб Тидбол, Акула Додсон и индеец-метис из племени криков по прозвищу Джон Большая Собака влезли на паровоз и показали машинисту три круглых отверстия своих карманных артиллерийских орудий. Это произвело на машиниста такое сильное впечатление, что он мгновенно вскинул обе руки вверх, как это делают при восклицании: «Да что вы! Быть не может!» По короткой команде Акулы Додсона, который был начальником атакующего отряда, машинист сошел на рельсы и отцепил паровоз и тендер. После этого Джон Большая Собака, забравшись на груду угля, шутки ради направил на машиниста и кочегара два револьвера и предложил им отвести паровоз на пятьдесят ярдов от состава и ожидать дальнейших распоряжений.
Акула Додсон и Боб Тидбол не стали пропускать сквозь грохот такую бедную золотом породу, как пассажиры, а направились прямиком к богатым россыпям почтового вагона. Проводника они застали врасплох: он был в полной уверенности, что «Вечерний экспресс» не набирает ничего вреднее и опаснее чистой воды. Пока Боб Тидбол выбивал это пагубное заблуждение из его головы ручкой шестизарядного кольта, Акула Додсон, не теряя времени, закладывал динамитный патрон под сейф почтового вагона.
Сейф взорвался, дав тридцать тысяч долларов чистой прибыли золотом и кредитками. Пассажиры то там, то здесь высовывались из окон поглядеть, где это гремит гром. Старший кондуктор дернул за веревку от звонка, но она, безжизненно повиснув, не оказала никакого сопротивления. Акула Додсон и Боб Тидбол, побросав добычу в крепкий брезентовый мешок, спрыгнули наземь и, спотыкаясь на высоких каблуках, побежали к паровозу.
Машинист, угрюмо, но благоразумно повинуясь их команде, погнал паровоз прочь от неподвижного состава. Но еще до этого проводник почтового вагона, очнувшись от гипноза, выскочил на насыпь с винчестером в руках и принял активное участие в игре. Джон Большая Собака, сидевший на тендере с углем, сделал неверный ход, подставив себя под выстрел, и проводник прихлопнул его козырным тузом. Рыцарь большой дороги скатился наземь с пулей между лопаток, и таким образом доля добычи каждого из его партнеров увеличилась на одну шестую.
В двух милях от водокачки машинисту было приказано остановиться. Бандиты вызывающе помахали ему на прощанье ручкой и, скатившись вниз по крутому откосу, исчезли в густых зарослях, окаймлявших путь. Через пять минут, с треском проломившись сквозь кусты чапараля, они очутились на поляне, где к нижним ветвям деревьев были привязаны три лошади. Одна из них дожидалась Джона Большую Собаку, которому уже не суждено было ездить на ней ни днем, ни ночью. Сняв с этой лошади седло и уздечку, бандиты отпустили ее на волю. На остальных двух они сели сами, взвалив мешок на луку седла, и поскакали быстро, но озираясь по сторонам, сначала через лес, затем по дикому, пустынному ущелью. Здесь лошадь Боба Тидбола поскользнулась на мшистом валуне и сломала переднюю ногу. Бандиты тут же пристрелили ее и уселись держать совет. Проделав такой длинный, извилистый путь, они были пока в безопасности: время еще терпело. Много миль и часов отделяло их от самой быстрой погони. Лошадь Акулы Додсона, волоча уздечку по земле и поводя боками, благодарно щипала траву на берегу ручья. Боб Тидбол развязал мешок и, смеясь, как ребенок, выгреб из него аккуратно заклеенные пачки новеньких кредиток и единственный мешочек с золотом.
– Послушай-ка, старый разбойник, – весело обратился он к Додсону, – а ведь ты оказался прав, дело-то выгорело. Ну и голова у тебя, прямо министр финансов. Кому угодно в Аризоне можешь дать сто очков вперед.
– Как же нам быть с лошадью, Боб? Засиживаться здесь нельзя. Они еще до рассвета пустятся за нами в погоню.
– Ну, твой Боливар выдержит пока что и двоих, – ответил жизнерадостный Боб. – Заберем первую же лошадь, какая нам подвернется. Черт возьми, хорош улов, а? Тут тридцать тысяч, если верить тому, что на бумажках напечатано, – по пятнадцати тысяч на брата.
– Я думал, будет больше, – сказал Акула Додсон, слегка подталкивая пачки с деньгами носком сапога. И он окинул задумчивым взглядом мокрые бока своего заморенного коня.
– Старик Боливар почти выдохся, – сказал он с расстановкой. – Жалко, что твоя гнедая сломала ногу.
– Еще бы не жалко, – простодушно ответил Боб, – да ведь с этим ничего не поделаешь. Боливар у тебя двужильный, он нас довезет куда надо, а там мы сменим лошадей. А ведь, прах побери, смешно, что ты с Востока, чужак здесь, а мы на Западе у себя дома и все-таки тебе в подметки не годимся. Из какого ты штата?
– Из штата Нью-Йорк, – ответил Акула Додсон, садясь на валун и пожевывая веточку. – Я родился на ферме в округе Олстер. Семнадцати лет я убежал из дому. И на Запад-то я попал случайно. Шел я по дороге с узелком в руках, хотел попасть в Нью-Йорк. Думал – попаду туда и начну деньги загребать. Мне всегда казалось, что я для этого и родился. Дошел я до перекрестка и не знаю, куда мне идти. С полчаса я раздумывал, как мне быть, потом повернул налево. К вечеру я нагнал циркачей-ковбоев и с ними двинулся на Запад. Я часто думаю, что было бы со мной, если бы я выбрал другую дорогу.
– По-моему, было бы то же самое, – философски ответил Боб Тидбол. – Дело не в дороге, которую мы выбираем, – то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу.
Акула Додсон встал и прислонился к дереву.
– Очень мне жалко, что твоя гнедая сломала ногу, Боб, – повторил он с чувством.
– И мне тоже, – согласился Боб, – хорошая была лошадка. Ну да Боливар нас вывезет. Пожалуй, нам пора и двигаться, Акула, сейчас я все это уложу обратно – и в путь; рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше.
Боб Тидбол уложил добычу в мешок и крепко завязал его веревкой. Подняв глаза, он увидел дуло сорокапятикалиберного кольта, из которого целился в него бестрепетной рукой Акула Додсон.
– Брось ты эти шуточки, – ухмыляясь, сказал Боб. – Пора двигаться.
– Сиди, как сидишь! – сказал Акула. – Ты отсюда не двинешься, Боб. Мне очень неприятно это говорить, но место есть только для одного. Боливар выдохся, и двоих ему не снести.
– Мы с тобой были товарищами целых три года, Акула Додсон, – спокойно ответил Боб. – Не один раз мы вместе с тобой рисковали жизнью. Я всегда был с тобою честен, думал, что ты человек. Слышал я о тебе кое-что неладное, будто бы ты убил двоих ни за что ни про что, да не поверил. Если ты пошутил, Акула, убери кольт и бежим скорее. А если хочешь стрелять – стреляй, черная душа, стреляй, тарантул!
Лицо Акулы Додсона выразило глубокую печаль.
– Ты не поверишь, Боб, – вздохнул он, – как мне жаль, что твоя гнедая сломала ногу.
И его лицо мгновенно изменилось: теперь оно выражало холодную жестокость и неумолимую алчность. Душа этого человека проглянула на минуту, как выглядывает иногда лицо злодея из окна почтенного буржуазного дома.
В самом деле, Бобу не суждено было двинуться с места. Раздался выстрел вероломного друга, и негодующим эхом ответили ему каменные стены ущелья. А невольный сообщник злодея – Боливар – быстро унес прочь последнего из шайки, ограбившей «Вечерний экспресс», коню не пришлось нести двойной груз.
Но когда Акула Додсон скакал по лесу, деревья перед ним словно застлало туманом, револьвер в правой руке стал изогнутой ручкой дубового кресла, обивка седла была какая-то странная, и, открыв глаза, он увидел, что его ноги упираются не в стремена, а в письменный стол мореного дуба.
Так вот, я и говорю, что Додсон, глава маклерской конторы «Додсон и Деккер», Уолл-стрит, открыл глаза. Рядом с креслом стоял доверенный клерк Пибоди, не решаясь заговорить. Под окном глухо грохотали колеса, усыпительно жужжал электрический вентилятор.
– Кхм! Пибоди, – моргая, сказал Додсон. – Я, кажется, уснул. Видел любопытнейший сон. В чем дело, Пибоди?
– Мистер Уильямс от «Трэси и Уильямс» ждет вас, сэр. Он пришел рассчитаться за Икс, Игрек, Зет. Он попался с ними, сэр, если припомните.
– Да, помню. А какая на них расценка сегодня?
– Один восемьдесят пять, сэр.
– Ну вот и рассчитайтесь с ним по этой цене.
– Простите, сэр, – сказал Пибоди волнуясь, – я говорил с Уильямсом. Он ваш старый друг, мистер Додсон, а ведь вы скупили все Икс, Игрек, Зет. Мне кажется, вы могли бы, то есть… Может быть, вы не помните, что он продал их вам по девяносто восемь. Если он будет рассчитываться по теперешней цене, он должен будет лишиться всего капитала и продать свой дом.
Лицо Додсона мгновенно изменилось: теперь оно выражало холодную жестокость и неумолимую алчность. Душа этого человека проглянула на минуту, как выглядывает иногда лицо злодея из окна почтенного буржуазного дома.
– Пусть платит один восемьдесят пять, – сказал Додсон. – Боливару не снести двоих.
Горячо приветствую пидоров и пидоресс!
Данный аккаунт был заведён с подачи мужа-олда (более 10 лет жопыта на данном ресурсе). Я - далеко не медийное лицо, а даже наебарот, но всяких историй разной степени трешовости накопилось за жизнь с лихвой. Мало ли, кому-нибудь они будут интересны. А сейчас, будучи гордой яж(кото)мамкой, расскажу вам про своих детей.
Наше семейство (мы и двое котодетей) живём в съёмной двушке, которую между собой называем дурдомом, где основные пациенты - дети. К сожалению, один из них (младший) неизлечим, он просто особенный. Очень особенный. Альтернативно одарённый сын!
Этого мутанта зовут Гвоздик, но он в это за 2 года своей жизни так и не вдуплил. Он реагирует исключительно на "ГВОЗДЬ, БЛЕАТЬ!!!1!!", когда совершил что-то совсем не то и если до него этот факт дошёл. А совершает что-нибудь он достаточно часто, так как любит бегать со старшим братиком по потолку. Но, в отличие от Лобзика (о нём далее), Гвоздик не смотрит, куда он несётся волоса назад. И да, волоса у него есть, он не сфинкс, а корниш-рекс. Теоретически. На практике, мы с мужем подозреваем, что Гвоздь - это инопришеленец, исследующий земной быт и посылающий всю информацию о нас рептилоидам. Видимо, это прототип, так как у него очень забагованная система и присутствует элемент генерации случайных чисел.
Доказательства поиска связи с космосом:
Вы видели в своей жизни навязчивых котов? Скорее всего, да. Но никто из них не сравнится с этим существом. Несмотря на явное слабоумие, он крайне ласковый. Насильственно ласковый. И крайне целеустремлённый в ручковых делах, что вообще не вяжется с гипотетической принадлежностью Гвоздя к семейству кошачьих. И если его генератор случайных чисел в голове дал ему команду пойти на ручки (чаще - сесть жопой на лицо одному из родителей), то он добьётся этого любыми методами. Если потенциальная жертва против и отталкивает, явно давая понять, что не готова к контакту жопы Гвоздя со своим лицом, для Гвоздя это абсолютно пустое действие, не имеющее под собой никакой смысловой нагрузки. Сперва он будет подходить к тебе с одной стороны несколько раз: уверенно, бодро, а потом и подкрадываясь. Если это не поможет, и бедное создание отталкивают, то он просто обойдёт и будет лезть к своей жертве с другой стороны, рано или поздно внушив, что сопротивление бесполезно, и Гвоздёвская жопа при любом раскладе удобно устроится на лице кожаной говорящей лежанки. И победное выражение морды лица выглядит примерно так:
А далее прикованную к кроватке жертву ждёт снотворный эффект от мурчания горячего мешка с картошкой, который будет спать с ней в качестве мягкой игрушки с момента засыпания и до самого пробуждения. Или до момента, когда надо будет кормить мутанта, и он начнёт пронзительно орать спящему родителю прямо в ухо.
Но не всегда. Иногда в процесс усыпления родителя вступает Лобзик - старший образцовый котосын. Красивый, умный, осознанный и вы только посмотрите, как он обнимает себя своим хвостиком!
Этот сыночка-корзиночка обычно приходит родителям на помощь, если его братик слишком распоясался. Лобзик прибегает с вопросительным "мррррр?", почуяв родительское раздражение, оценивает ситуацию, берёт Гвоздя зубами за шкирку и оттаскивает, читая в этот момент ему морали на кошачьем матерном диалекте. И у них начинаются гонки по всем вертикальным и горизонтальным поверхностям нашего двухкомнатного дурдома.
И, как правило, с Лобзиком каких-то громких историй не возникает, так как ведёт он себя адекватно, с точки зрения кота. Разве что в роду явно были пёсики, так как он любит повсюду таскать во рту найденные под шкафом игрушки. Очень любит приносить игрушечных мышек, чтобы их ему кидали, а он снова приносил. Этому его никто не учил, он с котячества такой. Гостей развлекает, но так как Лобзик может так бегать за игрушками часами и выжидающе на тебя смотреть, чтобы ты ещё (миллион) раз ему кинул эту игрушку - порой данный процесс выматывает родителей, если они чем-либо заняты.
Хотя обычно Лобзик крайне самостоятельный, несмотря на породу (ориентал), но обниматься он тоже очень любит. И порой случается, что он просто ложится прямо на спящего в родительских объятиях Гвоздя, и теперь родитель обнимает уже приличную охапку детей. И вероятность не впасть в спячку на несколько часов стремится к отрицательному значению.
ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ БОРОТЬСЯ СО ЗЛОМ, А НЕ ПРИМКНУТЬ К НЕМУ!1!
Не может не радовать, что эти двое ладят. И если нет возможности обниматься с родителем, то они вполне могут обнимать и друг-друга:
Ну а если звёзды сошлись, то лоток мы можем делить один и одновременно:
Вот такой обильный получился первый высер яжмамки о том, какие у неё замечательные дети. Я не знаю, зачем он существует, но пусть будет. Может, эти прекрасные дети станут знаменитыми)))) *мечтательный вздох любящей матери*
ЗЫ: да, мы называем котов своими детьми. Нет, человеческих мы не хотим и не планируем. Да, мы охренели и немного помешались, но что вы нам сделаете?
Абсолютное оружие. Гарри Гаррисон.
(пер. Александр Вениаминович Чапковский)
После ужина, когда посуда уже убрана и вымыта, для нас, детей ,нет ничего лучше, чем собраться вокруг огня и слушать рассказы Отца.
Памятуя все современные виды развлечения, вы, возможно, заметите, что такая картина отдает чем-то ветхозаветным, но, произнося эти слова, вы, надеюсь, простите мою снисходительную улыбку?
Мне минуло восемнадцать, и почти все мое детство осталось позади. Но Отец – прирожденный актер, звуки его голоса завораживают меня, и я заслушиваюсь его рассказами. Хотя мы и выиграли Войну, но потери понесли невероятные, и мир вокруг полон зверств и жестокостей. Я бережно храню мир моего детства.
– Расскажи нам о последнем бое, – обычно просят дети, и вот история, которую они обычно получают в ответ. Хотя мы и прекрасно знаем, что все давным-давно кончено, мы всякий раз пугаемся, а любой знает, что потрястись от страха перед сном только полезно.
Отец наливает себе пива, неторопливо отхлебывает его, потом смахивает рукой пену с усов. Это служит сигналом.
– Война – дерьмо, запомните, ребята, – начинает он, и двое подростков дружно хихикают: произнеси они это слово, их бы ждала хорошая взбучка. Война
– дерьмо и всегда была им, это вы раз и навсегда запомните, для того и говорю. Мы выиграли последний бой, но много отличных парней полегли за эту победу, и теперь, когда все позади, я хочу, чтобы вы помнили это. Они умирали, чтобы вы могли сейчас жить. И чтобы никогда не знали, что такое война.
Прежде всего выбросите из головы мысль, будто в войне есть что-то благородное и прекрасное. Нет этого. Это миф, который давно умер и, возможно, восходит к тому времени, когда война велась в рукопашную на пороге пещеры и человек защищал свой дом от чужеземцев. Эти времена давно ушли, и что было прекрасно для индивидуума, может обернуться смертью для цивилизованного общества. Смертью, понимаете?
Отец обводил слушателей своими большими серыми глазами, а мы сидели потупившись. Мы почему-то ощущали вину, хотя и родились после Войны.
– Мы выиграли Войну, но победа не стоила бы ничего, не извлеки мы из нее урока. Противник мог раньше нас изобрести Абсолютное Оружие, и мы были бы стерты с лица земли, не забывайте об этом. Историческая случайность спасла нашу культуру и принесла врагам гибель. И если удача научила нас чему-то, то это человечности. Мы не боги и вовсе не совершены – и мы должны запретить войну, положив раз и навсегда конец человеческой розни. Я был там, и я знаю, что говорю.
Потом наступал момент, к которому мы были готовы и который ждали затаив дыхание.
– Вот оно, – провозглашал Отец, поднимаясь во весь рост, и указывая на стену. – Вот оно, оружие, которое бьет с расстояния, наше Абсолютное Оружие.
Отец потрясал луком над головой, и его фигура, освещенная светом костра казалась истинно трагической. Даже завернутые в шкуры малыши переставали щелкать блох и, разинув рот, глядели на Отца.
– Человек с палицей, или каменным ножом, или пикой не устоит против лука. Мы выиграли Войну и теперь должны использовать это Оружие только в мирных целях – охотиться на лосей и мамонтов. Вот наше будущее.
Улыбаясь, он осторожно повесил лук на крючок.
– Теперь Война кажется чем-то невероятным. Наступила эра вечного мира
День гнева. Се́вер Фе́ликсович Гансо́вский. 1964
Председатель комиссии.
Вы читаете на нескольких языках, знакомы с высшей математикой и можете выполнять кое-какие работы. Считаете ли вы, что это делает вас Человеком?
Отарк. Да, конечно. А разве люди знают что-нибудь еще?
(Из допроса отарка. Материалы Государственной комиссии)
Двое всадников выехали из поросшей густой травой долины и начали подниматься в гору. Впереди на горбоносом чалом жеребце лесничий, а Дональд Бетли на рыжей кобыле за ним. На каменистой тропе кобыла споткнулась и упала на колени. Задумавшийся Бетли чуть не свалился, потому что седло — английское скаковое седло с одной подпругой — съехало лошади на шею.
Лесничий подождал его наверху.
— Не позволяйте ей опускать голову, она спотыкается.
Бетли, закусив губу, бросил на него досадливый взгляд. Черт возьми, об этом можно было предупредить и раньше! Он злился также и на себя, потому что кобыла обманула его. Когда Бетли ее седлал, она надула брюхо, чтобы потом подпруга была совсем свободной.
Он так натянул повод, что лошадь заплясала и отдала назад.
Тропа опять стала ровной. Они ехали по плоскогорью, и впереди поднимались одетые хвойными лесами вершины холмов.
Лошади шли длинным шагом, иногда сами переходя на рысь и стараясь перегнать друг друга. Когда кобылка выдвигалась вперед, Бетли делались видны загорелые, чисто выбритые худые щеки лесничего и его угрюмые глаза, устремленные на дорогу. Он как будто вообще не замечал своего спутника.
— Я слишком непосредствен, — думал Бетли. — И это мне мешает. Я с ним заговаривал уже раз пять, а он либо отвечает мне односложно, либо вообще молчит. Не ставит меня ни во что. Ему кажется, что если человек разговорчив, значит он болтун и его не следует уважать. Просто они тут в глуши не знают меры вещей. Думают, что это ничего не значит — быть журналистом. Даже таким журналистом, как… Ладно, тогда я тоже не буду к нему обращаться. Плевать!..
Но постепенно настроение его улучшалось. Бетли был человек удачливый и считал, что всем другим должно так же нравиться жить, как и ему. Замкнутость лесничего его удивляла, но вражды к нему он не чувствовал.
Погода, с утра дурная, теперь прояснилась. Туман рассеялся. Мутная пелена в небе разошлась на отдельные облака. Огромные тени быстро бежали по темным лесам и ущельям, и это подчеркивало суровый, дикий и какой-то свободный характер местности.
Бетли похлопал кобылку по влажной, пахнущей потом шее.
— Тебе, видно, спутывали передние ноги, когда отпускали на пастбище, и от этого ты спотыкаешься. Ладно, мы еще столкуемся.
Он дал лошади повода и нагнал лесничего.
— Послушайте, мистер Меллер, а вы и родились в этих краях?
— Нет, — сказал лесничий, не оборачиваясь.
— А где?
— Далеко.
— А здесь давно?
— Давно, — Меллер повернулся к журналисту. — Вы бы лучше потише разговаривали. А то они могут услышать.
— Кто они?
— Отарки, конечно. Один услышит и передаст другим. А то и просто может подстеречь, прыгнуть сзади и разорвать… Да и вообще лучше, если они не будут знать, зачем мы сюда едем.
— Разве они часто нападают? В газетах писали, таких случаев почти не бывает.
Лесничий промолчал.
— А они нападают сами? — Бетли невольно оглянулся. — Или стреляют тоже? Вообще оружие у них есть? Винтовки или автоматы?
— Они стреляют очень редко. У них же руки не так устроены… Тьфу, не руки, а лапы! Им неудобно пользоваться оружием.
— Лапы, — повторил Бетли. — Значит, вы их здесь за людей не считаете?
— Кто? Мы?
— Да, вы. Местные жители.
Лесничий сплюнул.
— Конечно, не считаем. Их здесь ни один человек за людей не считает.
Он говорил отрывисто. Но Бетли уже забыл о своем решении держаться замкнуто.
— Скажите, а вы с ними разговаривали? Правда, что они хорошо говорят?
— Старые хорошо. Те, которые были еще при лаборатории… А молодые хуже. Но все равно, молодые еще опаснее. Умнее, у них и головы в два раза больше. — Лесничий вдруг остановил коня. В голосе его была горечь. — Послушайте, зря мы все это обсуждаем. Все напрасно. Я уже десять раз отвечал на такие вопросы.
— Что напрасно?
— Да вся эта наша поездка. Ничего из нее не получится. Все останется, как прежде.
— Но почему останется? Я приехал от влиятельной газеты. У нас большие полномочия. Материал готовится для сенатской комиссии. Если выяснится, что отарки действительно представляют такую опасность, будут приняты меры. Вы же знаете, что на этот раз собираются послать войска против них.
— Все равно ничего не выйдет, — вздохнул лесничий. — Вы же не первый сюда приезжаете. Тут каждый год кто-нибудь бывает, и все интересуются только отарками. Но не людьми, которым приходится с отарками жить. Каждый спрашивает: — А правда, что они могут изучить геометрию?.. А верно, что есть отарки, которые понимают теорию относительности? Как будто это имеет какое-нибудь значение! Как будто из-за этого их не нужно уничтожать!
— Но я для того и приехал, — начал Бетли, — чтобы подготовить материал для комиссии. И тогда вся страна узнает, что…
— А другие, вы думаете, не готовили материалов? — перебил его Меллер.
— Да, и кроме того… Кроме того, как вы поймете здешнюю обстановку? Тут жить нужно, чтобы понять. Одно дело проехаться, и другое — жить все время. Эх!.. Да что говорить! Поедем. — Он тронул коня. — Вот отсюда уже начинаются места, куда они заходят. От этой долины.
Журналист и лесничий были теперь на крутизне. Тропинка, змеясь, уходила из-под копыт коней все вниз и вниз.
Далеко под ними лежала заросшая кустарником долина, перерезанная вдоль каменистой узкой речкой. Сразу от нее вверх поднималась стена леса, а за ней в необозримой дали — забеленные снегами откосы Главного хребта.
Местность просматривалась отсюда на десятки километров, но нигде Бетли не мог заметить и признака жизни — ни дымка из трубы, ни стога сена. Казалось, край вымер.
Солнце скрылось за облаком, сразу стало холодно, и журналист вдруг почувствовал, что ему не хочется спускаться вниз за лесничим. Он зябко передернул плечами. Ему вспомнился теплый, нагретый воздух его городской квартиры, светлые и тоже теплые комнаты редакции. Но потом он взял себя в руки. — Ерунда! Я бывал и не в таких переделках. Чего меня бояться? Я прекрасный стрелок, у меня великолепная реакция. Кого еще они могли бы послать, кроме меня? Он увидел, как Меллер взял из-за спины ружье, и сделал то же самое со своим.
Кобыла осторожно переставляла ноги на узкой тропе.
Когда они спустились, Меллер сказал:
— Будем стараться ехать рядом. Лучше не разговаривать. Часам к восьми нужно добраться до фермы Стеглика. Там переночуем.
Они тронулись и ехали около двух часов молча. Поднялись вверх и обогнули Маунт-Беар, так что справа у них все время была стена леса, а слева обрыв, поросший кустарником, но таким мелким и редким, что там никто не мог прятаться. Спустились к реке и по каменистому дну выбрались на асфальтированную, заброшенную дорогу, где асфальт потрескался и в трещинах пророс травой.
Когда они были на этом асфальте, Меллер вдруг остановил коня и прислушался. Затем он спешился, стал на колени и приложил ухо к дороге.
— Что-то неладно, — сказал он, поднимаясь. — Кто-то за нами скачет. Уйдем с дороги.
Бетли тоже спешился, и они отвели лошадей за канаву в заросли ольхи.
Минуты через две журналист услышал цокот копыт. Он приближался. Чувствовалось, что всадник гонит вовсю.
Потом через жухлые листья они увидели серую лошадь, скачущую торопливым галопом. На ней неумело сидел мужчина в желтых верховых брюках и дождевике. Он проехал так близко, что Бетли хорошо рассмотрел его лицо и понял, что видел уже этого мужчину. Он даже вспомнил где. Впрочем в городке возле бара стояла компания. Человек пять или шесть, плечистых, крикливо одетых. И у всех были одинаковые глаза. Ленивые, полузакрытые, наглые. Журналист знал эти глаза — глаза гангстеров.
Едва всадник проехал, Меллер выскочил на дорогу.
— Эй!
Мужчина стал сдерживать лошадь и остановился.
— Эй, подожди!
Всадник огляделся, узнал, очевидно, лесничего. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Потом мужчина махнул рукой, повернул лошадь и поскакал дальше.
Лесничий смотрел ему вслед, пока звук копыт не затих вдали. Потом он вдруг со стоном ударил себя кулаком по голове.
— Вот теперь-то уже ничего не выйдет! Теперь наверняка.
— А что такое? — спросил Бетли. Он тоже вышел из кустов.
— Ничего… Просто теперь конец нашей затее.
— Но почему? — Журналист посмотрел на лесничего и с удивлением увидел в его глазах слезы.
— Теперь все кончено, — сказал Меллер, отвернулся и тыльной стороной кисти вытер глаза. — Ах, гады! Ах, гады!
— Послушайте! — Бетли тоже начал терять терпение. — Если вы так будете нервничать, пожалуй, нам действительно не стоит ехать.
— Нервничать! — воскликнул лесничий. — По-вашему, я нервничаю? Вот посмотрите!
Взмахом руки он показал на еловую ветку с красными шишками, свесившуюся над дорогой шагах в тридцати от них.
Бетли еще не понял, зачем он должен на нее смотреть, как грянул выстрел, в лицо ему пахнул пороховой дымок, и самая крайняя, отдельно висевшая шишка свалилась на асфальт.
— Вот как я нервничаю. — Меллер пошел в ольшаник за конем.
Они подъехали к ферме как раз, когда начало темнеть.
Из бревенчатого недостроенного дома вышел высокий чернобородый мужчина со всклокоченными волосами и стал молча смотреть, как лесничий и Бетли расседлывают лошадей. Потом на крыльце появилась женщина, рыжая, с плоским, невыразительным лицом и тоже непричесанная. А за ней трое детей. Двое мальчишек восьми или девяти лет и девочка лет тринадцати, тоненькая, как будто нарисованная ломкой линией.
Все эти пятеро не удивились приезду Меллера и журналиста, не обрадовались и не огорчились. Просто стояли и молча смотрели. Бетли это молчание не понравилось.
За ужином он попытался завести разговор.
— Послушайте, как вы тут управляетесь с отарками? Очень они вам досаждают?
— Что? — чернобровый фермер приложил ладонь к уху и перегнулся через стол. — Что? — крикнул он. — Говорите громче. Я плохо слышу.
Так продолжалось несколько минут, и фермер упорно не желал понимать, чего от него хотят. В конце концов он развел руками. Да, отарки здесь бывают. Мешают ли они ему? Нет, лично ему не мешают. А про других он не знает. Не может ничего сказать.
В середине этого разговора тонкая девочка встала, запахнулась в платок и, не сказав никому ни слова, вышла.
Как только все тарелки опустели, жена фермера принесла из другой комнаты два матраца и принялась стелить для приезжих.
Но Меллер ее остановил:
— Пожалуй, мы лучше переночуем в сарае.
Женщина, не отвечая, выпрямилась. Фермер поспешно встал из-за стола.
— Почему? Переночуйте здесь.
Но лесничий уже брал матрацы.
В сарай высокий фермер проводил их с фонарем. С минуту смотрел, как они устраиваются, и один момент на лице у него было такое выражение, будто он собирается что-то сказать. Но он только поднял руку и почесал голову. Потом ушел.
— Зачем все это? — спросил Бетли. — Неужели отарки и в дома забираются?
Меллер поднял с земли толстую доску и припер ею тяжелую крепкую дверь, проверив, чтобы доска не соскользнула.
— Давайте ложиться, — сказал он. — Всякое бывает. В дома они тоже забираются.
Журналист сел на матрац и принялся расшнуровывать ботинки.
— А скажите, настоящие медведи тут остались? Не отарки, а настоящие дикие медведи. Тут ведь вообще-то много медведей водилось, в этих лесах?
— Ни одного, — ответил Меллер. — Первое, что отарки сделали, когда они из лаборатории вырвались, с острова, — это они настоящих медведей уничтожили. Волков тоже. Еноты тут были, лисицы — всех в общем. Яду взяли в разбитой лаборатории, мелкоту ядом травили. Здесь по всей округе дохлые волки валялись — волков они почему-то не ели. А медведей собрали всех. Они ведь и сами своих даже иногда едят.
— Своих?
— Конечно, они ведь не люди. От них не знаешь, чего ждать.
— Значит, вы их считаете просто зверями?
— Нет. — Лесничий покачал головой. — Зверями мы их не считаем. Это только в городах спорят, люди они или звери. Мы-то здесь знаем, что они и ни то и ни другое. Понимаете, раньше было так: были люди, и были звери. И все. А теперь есть что-то третье — отарки. Это в первый раз такое появилось, за все время, пока мир стоит. Отарки не звери — хорошо, если б они были только зверями. Но и не люди, конечно.
— Скажите, — Бетли чувствовал, что ему все-таки не удержаться от вопроса, банальность которого он понимал, — а верно, что они запросто овладевают высшей математикой?
Лесничий вдруг резко повернулся к нему.
— Слушайте, заткнитесь насчет математики наконец! Заткнитесь! Я лично гроша ломаного не дам за того, кто знает высшую математику. Да, математика для отарков хоть бы хны! Ну и что?.. Человеком нужно быть — вот в чем дело.
Он отвернулся и закусил губу.
— У него невроз, — подумал Бетли. — Да еще очень сильный. Он больной человек.
Но лесничий уже успокаивался. Ему было неудобно за свою вспышку. Помолчав, он спросил:
— Извините, а вы его видели?
— Кого?
— Ну, этого гения, Фидлера.
— Фидлера?.. Видел. Я с ним разговаривал перед самым выездом сюда. По поручению газеты.
— Его там, наверное, держат в целлофановой обертке? Чтобы на него капелька дождя не упала.
— Да, его охраняют. — Бетли вспомнил, как у него проверили пропуск и обыскали его в первый раз возле стены, окружающей Научный центр. Потом еще проверка, и снова обыск — перед въездом в институт. И третий обыск — перед тем как впустить его в сад, где к нему и вышел сам Фидлер. — Его охраняют. Но он действительно гениальный математик. Ему тринадцать лет было, когда он сделал свои «Поправки к общей теории относительности». Конечно, он необыкновенный человек, верно ведь?
— А как он выглядит?
— Как выглядит?
Журналист замялся. Он вспомнил Фидлера, когда тот в белом просторном костюме вышел в сад. Что-то неловкое было в его фигуре. Широкий таз, узкие плечи. Короткая шея… Это было странное интервью, потому что Бетли чувствовал, что проинтервьюировали скорее его самого. То есть Фидлер отвечал на его вопросы. Но как-то несерьезно. Как будто он посмеивался над журналистом и вообще над всем миром обыкновенных людей там, за стенами Научного центра. И спрашивал сам. Но какие-то дурацкие вопросы. Разную ерунду, вроде того, например, любит ли Бетли морковный сок. Как если бы этот разговор был экспериментальным — он, Фидлер, изучает обыкновенного человека.
— Он среднего роста, — сказал Бетли. — Глаза маленькие… А вы разве его не видели? Он же тут бывал, на озере и в лаборатории.
— Он приезжал два раза, — ответил Меллер. — Но с ним была такая охрана, что простых смертных и на километр не подпускали. Тогда еще отарков держали за загородкой, и с ним работали Рихард и Клейн. Клейна они потом съели. А когда отарки разбежались, Фидлер здесь уже не показывался… Что же он теперь говорит насчет отарков?
— Насчет отарков?.. Сказал, что то был очень интересный научный эксперимент. Очень перспективный. Но теперь он этим не занимается. У него что-то связанное с космическими лучами… Говорил еще, что сожалеет о жертвах, которые были.
— А зачем это все было сделано? Для чего?
— Ну, как вам сказать?.. — Бетли задумался. — Понимаете, в науке ведь так бывает: — А что, если?.. Из этого родилось много открытий.
— В каком смысле — А что, если?
— Ну, например: — А что, если в магнитное поле поместить проводник под током? И получился электродвигатель… Короче говоря, действительно эксперимент.
— Эксперимент, — Меллер скрипнул зубами. — Сделали эксперимент — выпустили людоедов на людей. А теперь про нас никто и не думает. Управляйтесь сами, как знаете. Фидлер уже плюнул на отарков и на нас тоже. А их тут расплодились сотни, и никто не знает, что они против людей замышляют. — Он помолчал и вздохнул. — Эх, подумать только, что пришло в голову! Сделать зверей, чтобы они были умнее, чем люди. Совсем уж обалдели там, в городах. Атомные бомбы, а теперь вот это. Наверное, хотят, чтобы род человеческий совсем кончился.
Он встал, взял заряженное ружье и положил рядом с собой на землю.
— Слушайте, мистер Бетли. Если будет какая-нибудь тревога, кто-нибудь станет стучаться к нам или ломиться, вы лежите, как лежали. А то мы друг друга в темноте перестреляем. Вы лежите, а я уж знаю, что делать. Я так натренировался, что, как собака, просыпаюсь от одного предчувствия.
Утром, когда Бетли вышел из сарая, солнце светило так ярко и вымытая дождиком зелень была такая свежая, что все ночные разговоры показались ему всего лишь страшными сказками.
Чернобородый фермер был уже на своем поле — его рубаха пятнышком белела на той стороне речки. На миг журналисту подумалось, что, может быть, это и есть счастье — вот так вставать вместе с солнцем, не зная тревог и забот сложной городской жизни, иметь дело только с рукояткой лопаты, с комьями бурой земли.
Но лесничий быстро вернул его к действительности. Он появился из-за сарая с ружьем в руке.
— Идемте, покажу вам одну штуку.
Они обошли сарай и вышли в огород с задней стороны дома. Тут Меллер повел себя странно. Согнувшись, перебежал кусты и присел в канаве возле картофельных гряд. Потом знаком показал журналисту сделать то же самое.
Они стали обходить огород по канаве. Один раз из дому донесся голос женщины, но что она говорила, было не разобрать.
Меллер остановился.
— Вот посмотрите.
— Что?
— Вы же говорили, что вы охотник. Смотрите!
На лысенке между космами травы лежал четкий пятилапый след.
— Медведь? — с надеждой спросил Бетли.
— Какой медведь? Медведей уже давно нет.
— Значит, отарк?
Лесничий кивнул.
— Совсем свежие, — прошептал журналист.
— Ночные следы, — сказал Меллер. — Видите, засырели. Это он еще до дождя был в доме.
— В доме? — Бетли почувствовал холодок в спине, как прикосновение чего-то металлического. — Прямо в доме?
Лесничий не ответил, кивком показал журналисту в сторону канавы, и они молча проделали обратный путь.
У сарая Меллер подождал, пока Бетли отдышится.
— Я так и подумал вчера. Еще когда мы вечером приехали и Стеглик стал притворяться, что плохо слышит. Просто он старался, чтобы мы громче говорили и чтобы отарку все было слышно. А отарк сидел в соседней комнате.
Журналист почувствовал, что голос у него хрипнет.
— Что вы говорите? Выходит, здесь люди объединяются с отарками? Против людей же!
— Вы тише, — сказал лесничий. — Что значит «объединяются»? Стеглик ничего и не мог поделать. Отарк пришел и остался. Это часто бывает. Отарк приходит и ложится, например, на заправленную постель в спальне. А то и просто выгонит людей из дому и занимает его на сутки или на двое.
— Ну, а люди-то? Так и терпят? Почему они в них не стреляют?
— Как же стрелять, если в лесу другие отарки? А у фермера дети, и скотина, которая на лугу пасется, и дом, который можно поджечь… Но главное — дети. Они же ребенка могут взять. Разве уследишь за малышами? И кроме того, они тут у всех ружья взяли. Еще в самом начале. В первый год.
— И люди отдали?
— А что сделаешь? Кто не отдавал, потом раскаялся…
Он не договорил и вдруг уставился на заросль ивняка шагах в пятнадцати от них.
Все дальнейшее произошло в течение двух-трех секунд.
Меллер вскинул ружье и взвел курок. Одновременно над кустарником поднялась бурая масса, сверкнули большие глаза, злые и испуганные, раздался голос:
— Эй, не стреляйте! Не стреляйте!
Инстинктивно журналист схватил Меллера за плечо. Грянул выстрел, но нуля только сбила ветку. Бурая масса сложилась вдвое, шаром прокатилась по лесу и исчезла между деревьями. Несколько мгновений слышался треск кустарника, потом все смолкло.
— Какого черта! — Лесничий в бешенстве обернулся. — Почему вы это сделали?
Журналист, побледневший, прошептал:
— Он говорил, как человек… Он просил не стрелять.
Секунду лесничий смотрел на него, потом гнев его сменился усталым равнодушием. Он опустил ружье.
— Да, пожалуй… В первый раз это производит впечатление.
Позади них раздался шорох. Они обернулись.
Жена фермера сказала:
— Пойдемте в дом. Я уже накрыла на стол.
Во время еды все делали вид, будто ничего не произошло.
После завтрака фермер помог оседлать лошадей. Попрощались молча.
Когда они поехали, Меллер спросил:
— А какой у вас, собственно, план? Я толком и не понял. Мне сказали, что я должен проводить тут вас по горам, и все.
— Какой план?.. Да вот и проехать по горам. Повидать людей — чем больше, тем лучше. Познакомиться с отарками, если удастся. Одним словом, почувствовать атмосферу.
— На этой ферме вы уже почувствовали?
Бетли пожал плечами.
Лесничий вдруг придержал коня.
— Тише…
Он прислушивался.
— За нами бегут… На ферме что-то случилось.
Бетли еще не успел поразиться слуху лесничего, как сзади раздался крик:
— Эй, Меллер, эй!
Они повернули лошадей, к ним, задыхаясь, бежал фермер. Он почти упал, взявшись за луку седла Меллера.
— Отарк взял Тину. Потащил к Лосиному оврагу.
Он хватал ртом воздух, со лба падали капли пота.
Одним махом лесничий подхватил фермера на седло. Его жеребец рванулся вперед, грязь высоко брызнула из-под копыт.
Никогда прежде Бетли не подумал бы, что он может с такой быстротой мчаться на коне. Ямы, стволы поваленных деревьев, кустарников, канавы неслись под ним, сливаясь в какие-то мозаичные полосы. Где-то веткой с него сбило фуражку, он даже не заметил.
Впрочем, это и не зависело от него. Его лошадь в яростном соревновании старалась не отстать от жеребца. Бетли обхватил ее за шею. Каждую секунду ему казалось, что он сейчас будет убит.
Они проскакали лесом, большой поляной, косогором, обогнали жену фермера и спустились в большой овраг.
Тут лесничий спрыгнул с коня и, сопровождаемый фермером, побежал узкой тропкой в чащу редкого молодого просвечивающего сосняка.
Журналист тоже оставил кобылу, бросив повод ей на шею, и кинулся за Меллером. Он бежал за лесником, и в уме у него автоматически отмечалось, как удивительно переменился тот. От прежней нерешительности и апатии Меллера не осталось ничего. Движения его были легкими и собранными, ни секунды не задумываясь, он менял направление, перескакивал ямы, подлезал под низкие ветви. Он двигался, как будто след отарка был проведен перед ним жирной меловой чертой.
Некоторое время Бетли выдерживал темп бега, потом стал отставать. Сердце у него прыгало в груди, он чувствовал удушье и жжение в горле. Он перешел на шаг, несколько минут брел в чаще один, потом услышал впереди голоса.
В самом узком месте оврага лесничий стоял с ружьем наготове перед густой зарослью орешника. Тут же был отец девушки.
Лесничий сказал раздельно:
— Отпусти ее. Иначе я тебя убью.
Он обращался туда, в заросль.
В ответ раздалось рычание, перемежаемое детским плачем.
Лесничий повторил:
— Иначе я тебя убью. Я жизнь положу, чтобы тебя выследить и убить. Ты меня знаешь.
Снова раздалось рычанье, потом голос, но не человеческий, а какой-то граммофонный, вяжущий все слова в одно, спросил:
— А так ты меня не убьешь?
— Нет, — сказал Меллер. — Так ты уйдешь живой.
В чаще помолчали. Раздавались только всхлипывания.
Потом послышался треск ветвей, белое мелькнуло в кустарнике. Из заросли вышла тоненькая девушка. Одна рука была у нее окровавлена, она придерживала ее другой.
Всхлипывая, она прошла мимо трех мужчин, не поворачивая к ним головы, и побрела, пошатываясь, к дому.
Все трое проводили ее взглядом.
Чернобородый фермер посмотрел на Меллера и Бетли. В его широко раскрытых глазах было что-то такое режущее, что журналист не выдержал и опустил голову.
— Вот, — сказал фермер.
Они остановились переночевать в маленькой пустой сторожке в лесу. До озера с островом, на котором когда-то была лаборатория, оставалось всего несколько часов пути, но Меллер отказался ехать в темноте.
Это был уже четвертый день их путешествия, и журналист чувствовал, что его испытанный оптимизм начинает давать трещины. Раньше на всякую случившуюся с ним неприятность у него наготове была фраза: — А все-таки жизнь чертовски хорошая штука! Но теперь он понимал, что это дежурное изречение, вполне годившееся, когда в комфортабельном вагоне едешь из одного города в другой или входишь через стеклянную дверь в вестибюль отеля, чтобы встретиться с какой-нибудь знаменитостью, — что это изречение решительно неприменимо для случая со Стегликом, например.
Весь край казался пораженным болезнью. Люди были апатичны, неразговорчивы. Даже дети не смеялись.
Однажды он спросил у Меллера, почему фермеры не уезжают отсюда. Тот объяснил, что все, чем местные жители владеют, — это земля. Но теперь ее невозможно было продать. Она обесценилась из-за отарков.
Бетли спросил:
— А почему вы не уезжаете?
Лесничий подумал. Он закусил губу, помолчал, потом ответил:
— Все же я приношу какую-то пользу. Отарки меня боятся. У меня ничего здесь нет. Ни семьи, ни дома. На меня никак нельзя повлиять. Со мной можно только драться. Но это рискованно.
— Значит, отарки вас уважают?
Меллер недоуменно поднял голову.
— Отарки?.. Нет, что вы! Уважать они тоже не могут. Они же не люди. Только боятся. И это правильно. Я же их убиваю.
Однако на известный риск отарки все-таки шли. Лесничий и журналист оба чувствовали это. Было такое впечатление, что вокруг них постепенно замыкается кольцо. Три раза в них стреляли. Один выстрел был сделан из окна заброшенного дома, а два — прямо из леса. Все три раза после неудачного выстрела они находили свежие следы. И вообще следы отарков попадались им все чаще и чаще с каждым днем…
В сторожке, в сложенном из камней маленьком очаге, они разожгли огонь и приготовили себе ужин. Лесничий закурил трубку, печально глядя перед собой.
Лошадей они поставили напротив раскрытой двери сторожки.
Журналист смотрел на лесничего. За то время, пока они были вместе, с каждым днем все возрастало его уважение к этому человеку. Меллер был необразован, вся его жизнь прошла в лесах, он почти ничего не читал, с ним и двух минут нельзя было поддерживать разговора об искусстве. И тем не менее журналист чувствовал, что он не хотел бы себе лучшего друга. Суждения лесничего всегда были здравы и самостоятельны; если ему нечего было говорить, он молчал. Сначала он показался журналисту каким-то издерганным и раздражительно слабым, по теперь Бетли понимал, что это была давняя горечь за жителей большого заброшенного края, который по милости ученых постигла беда.
Последние два дня Меллер чувствовал себя больным. Его мучила болотная лихорадка. От высокой температуры лицо его покрылось красными пятнами.
Огонь прогорел в очаге, и лесничий неожиданно спросил:
— Скажите, а он молодой?
— Кто?
— Этот ученый. Фидлер.
— Молодой, — ответил журналист. — Ему лет тридцать. Не больше. А что?
— То-то и плохо, что он молодой, — сказал лесничий.
— Почему?
Меллер помолчал.
— Вот они, способные, их сразу берут и помещают в закрытую среду. И нянчатся с ними. А они жизни совсем не знают. И поэтому не сочувствуют людям. — Он вздохнул. — Человеком сначала надо быть. А потом уже ученым.
Он встал.
— Пора ложиться. По очереди придется спать. А то отарки у нас лошадей зарежут.
Журналисту вышло бодрствовать первому.
Лошади похрупывали сеном возле небольшого прошлогоднего стожка.
Он уселся у порога хижины, положив ружье на колени.
Темнота спустилась быстро, как накрыла. Потом глаза его постепенно привыкли к мраку. Взошла луна. Небо было чистое, звездное. Перекликаясь, где-то наверху пролетела стайка маленьких птичек, которые в отличие от крупных птиц, боясь хищников, совершают свои осенние кочевья по ночам.
Бетли встал и прошелся вокруг сторожки. Лес плотно окружал поляну, где стоял домик, и в этом была опасность. Журналист проверил, взведены ли курки у ружья.
Он стал перебирать в памяти события последних дней, разговоры, лица и подумал о том, как будет рассказывать об отарках, вернувшись в редакцию. Потом ему пришло в голову, что, собственно, эта мысль о возвращении постоянно присутствовала в его сознании и окрашивала в совсем особый цвет все, с чем ему приходилось встречаться. Даже когда они гнались за отарком, схватившим девочку, он, Бетли, не забывал, что как ни жутко здесь, но он сможет вернуться и уйти от этого.
— Я-то вернусь, — сказал он себе. — А Меллер? А другие?..
Но эта мысль была слишком сурова, чтобы он решился сейчас додумывать ее до конца.
Он сел в тень от сторожки и стал размышлять об отарках. Ему вспомнилось название статьи в какой-то газете: — Разум без доброты. Это было похоже на то, что говорил лесничий. Для него отарки не были людьми, потому что не имели «сочувствия». Разум без доброты. Но возможно ли это? Может ли вообще существовать разум без доброты? Что начальное? Не есть ли эта самая доброта следствие разума? Или наоборот?.. Действительно, уже установлено, что отарки способнее людей к логическому мышлению, что они лучше понимают абстракцию и отвлеченность и лучше запоминают. Уже ходили слухи, что несколько отарков из первой партии содержатся в военном министерстве для решения каких-то особых задач. Но ведь и «думающие машины» тоже используются для решения всяких особых задач. И какая тут разница?
Он вспомнил, как один из фермеров сказал им с Меллером, что недавно видел почти совсем голого отарка, и лесничий ответил на это, что отарки в последнее время все больше делаются похожими на людей. Неужели они в самом деле завоюют мир? Неужели разум без доброты сильнее человеческого разума?
— Но это будет не скоро, — сказал он себе. — Даже если и будет. Во всяком случае, я-то успею прожить и умереть.
Но затем его тотчас ударило: дети! В каком мире они будут жить — в мире отарков или в мире кибернетических роботов, которые тоже не гуманны и тоже, как утверждают некоторые, умнее человека?
Его сынишка внезапно появился перед ним и заговорил:
— Папа, слушай. Вот мы — это мы, да? А они — это они. Но ведь они тоже думают про себя, что они — мы?
— Что-то вы слишком рано созреваете, — подумал Бетли. — В семь лет я не задавал таких вопросов.
------------------------------------------------------------
Продолжение в комментариях
Боремся с гиподинамией в домашних условиях
В продолжение истории про здоровье. Пока писал прошлый пост о делах минувших дней, что-то вошёл во вкус и захотелось написать уже про настоящее. А рассказывать особо нечего: здоровье, по крайней мере физиологическое, в порядке. Решил хоть поделиться своим опытом и инвентарём в борьбе с гиподинамией.
Сразу сделаю маленькую оговорку: в физкультуре я вообще не разбираюсь. Целей «качаться» или корректировать вес не было — всё, грубо говоря, по наитию и исключительно ради борьбы с последствиями сидячего образа жизни. Сейчас это уже только профилактика. И ей-богу, если бы сразу начал с неё, насколько же всё было бы проще. Но что уж теперь.
В общем, пару лет назад, когда собственно были проблемы со здоровьем, медицинская рекомендация была такая: максимально продолжительные, но при этом насколько возможно минимально интенсивные тренировки.
Начинал почти без подручных средств. На первых этапах основной нагрузкой была ходьба. К слову, поначалу даже она давалась с трудом и большим количеством передышек, но спустя пару недель (плюс бафы от смены питания) понял — штука имбовая. Надел наушники и вперёд. Казалось бы, всё круто. Но есть нюанс: когда нужно ходить много и постоянно, очень быстро окрестности начинают бесить одним своим видом. Потом начинаешь прыгать по разным маршрутам, например цепляться к коллегам после работы, чтобы стартовые точки менялись. Но со временем и они приедаются. А учитывая, что живу в некоторой мере на краю города, «терминальный» отрезок при любом раскладе один и тот же.
Я уж в своё время испугался, что мне и ходить в принципе осточертело. Но нет: когда удаётся сорваться в другой город — всегда в кайф. В соседнем Аксае есть просто обалденное место для прогулок — Мухина балка. Но, к сожалению, такое есть далеко не везде, а по соседним городам особо не накатаешься.
Может, и другие варианты для ходьбы есть, но я выбрал дорожку как всепогодный и всегда доступный вариант. Хоть, конечно, и издержек много. Как оказывается, по ровной поверхности ходить наименее полезно: неровная задействует больше мышц и даёт мозгу бонус в виде микрокоррекций. Ходить по гальке ещё и для слуха приятно. Но практичность взяла верх.
С этими умозаключениями и решил купить дорожку. Искал максимально бюджетную и хотя бы частично складную. На тот момент самая дешёвая и частично складная обошлась в 16 тысяч на Алике.
Китайцы есть китайцы — несмотря на низ рынка, чем-то же надо было напихать. В моей оказались динамики, Bluetooth, USB для флешек и даже разъём 3,5. Сейчас подобную можно на Озоне взять рублей за 12, ещё и более компактно складывается.
Сейчас смотрю, появились и совсем компактные, которые под диван запихнуть можно. Хотя к дорожкам без опор у меня всё равно остаётся некоторый скепсис.
Несмотря на то, что дорожка беговая, бегал я совсем редко — заметно чаще ходил. А ходить дома ещё скучнее, чем по надоевшим улицам. Зато дома полно вариантов, как разнообразить эту рутину: в некотором роде меняется парадигма — ты не совмещаешь полезное с приятным, ты просто дополняешь свой досуг полезной активностью.
В моём случае оказался хороший повод перепройти старые новеллы. Под это дело прикупил себе Bluetooth-колечко.
Всё бы хорошо, жаль только, что планшет перекрывает экран дорожки — специальная полочка явно рассчитана под телефон.
Как мне показалось, самое аутентичное — играть в «Катаву». В моём случае прям попадание в атмосферу получилось.
В целом дорожка работает по сей день. Правда, звук стал менее приятным. Из обслуживания — подливал масло раз в полгода, и нормально.
Ходить это, конечно, хорошо, но и руками подёргать лишним не будет. Следом взял трансформер.
Ожидаемо хрень. «Супер-комбо три в одном» почти всегда штука сомнительная. Сами гантели вполне нормальные, а вот набор для перекрутки в гири и штангу — реально один раз покрутил и забыл. В целом надо было просто гантели брать.
К самому исполнению вопросов не было. Типичный дешман: пластик снаружи, бетон внутри — вполне рабочее решение, учитывая, сколько стоят металлические. Пару лет полёт нормальный, время от времени только подкручивать.
С велотренажёром вообще подфартило — достался на шару. Человек из родни прикупил, а потом регулярно жаловался, что превратился тупо в вешалку для мебели и когтеточку для кошки. В своё время брали что-то за 8 тысяч, сейчас и за пятёрку можно найти даже получше.
С радостью забрал. Штука тоже прикольная, но со своими нюансами по сравнению с дорожкой. Главное отличие — что велотренажёр механический. На дорожке выставил скорость и под неё подстраиваешься, особенно если запустил по программе, а вот на велотренажёре ритм выбираешь сам: можно разогнаться, притормозить или вяло крутить, если настроение не задалось, и всё это без лишних кнопок.
А главное — руки свободны и голова неподвижна, а стало быть, можно хоть книгу читать, хоть в игры играть. Подставка есть, но что ни поставь — экран всё равно будет перекрываться полностью, хоть книгой, хоть телефоном. Впрочем, не то чтобы он и нужен был.
Ещё взял скамью для жима. Выискивал по акциям и чтобы складная была — вышла чуть меньше пятёрки. Бралось отчасти на перспективу: с гантелями на ней заниматься удобнее, но не сказать, что это какой-то маст-хэв.
Ну и всякого разного набрал по мелочёвке.
На работе посоветовали фитнес-резину (или как там правильно — эспандер ленточный латексный до 57 кг). Изначально по фото, где ей непонятно как обтягивались, чтобы упростить подтягивания, показалось какой-то дичью. А оказалась очень универсальной штукой. В формате пятиминутки размяться — крути как хочешь. За два года немного потеряла эластичность и сильно выцвела, но в целом норм. При цене в пару пачек сигарет — просто маст-хэв.
На радостях взял ещё тканевую — типа приятнее на ощупь. Оказалось какой-то шляпой.
Ролик с возвратным механизмом — специально для людей на днищенской базе. Если не совсем запущено, можно и обычный взять. Но когда всё запущено, возвратный механизм на первых этапах будет не лишним.
Всякая мелочёвка, которая позиционировалась как «сохраняйте активность и на диване», лично для меня оказалась в основном бесполезной. Может, только в самом начале немного пользовался, пока всё остальное давалось слишком тяжело. В остальном — скорее хлам, как по мне.
Ещё было пару игровых позиций. Первое — самое банальное: повязка с теннисным шариком на голову. Несколько вечеров побаловался и как-то не зашло, забросил пылиться. Благо стоила с пару пачек сигарет, потому и не жалко. В целом уже больше двух лет прошло, а я продолжаю частенько цены пачками измерять. В своё время это был как пряник, когда бросал: табачный фонд можно было тратить на любую дичь, прям совсем на любую. Годы идут, а я продолжаю радоваться сэкономленному каждый день. Как говорится, «хозяйке на заметку» — полезный психологический приём.
Возвращаясь к инвентарю: есть ещё интересная игровая позиция. Сейчас такое добро на Озоне можно взять либо дешевле, либо за тот же прайс, но в более интересном исполнении.
А пару лет назад с выбором было попечальнее: меньше 4 тысяч не подходи. Забрал самое выгодное предложение в каком-то комбо на Алике. И выгодное оказалось не просто так — эта хрень у меня больше месяца выветривалась от химических запахов. Хоть выветрилась по итогу, и на том спасибо. Ещё решили, что для российского рынка будет хорошей идеей не делать перевод инструкции, но впихнуть какую-то убогую песенку, которая автоматически стартует с устройством. Благо хоть отключается при переключении на Bluetooth, отдельного отключения нет. А в нагрузку накинули звуки ударов из индийского кино, ещё и с пингом.
Но штука всё равно прикольная. Как понял, именно за счёт игровой составляющей: бывало, увлекался и знатно так выматывался. Хотя модель самая примитивная.
Ну и последнее — уже из нового, и если честно, скорее из разряда «с жиру беситься». На ДР взял себе моторизированный стол. Ну как стол: все готовые варианты либо не то, либо стоят как крыло самолёта. Решил собрать сам, в силу того, что хотелось возможность опускать ниже 75 см. Пришлось смотреть трёхсекционные механизмы — один только механизм встал в 15к (если смотреть двухсекционные, там и за 7 урвать можно). Стоящая вещь или нет — пока сказать не могу. На данный момент сет ещё не закончен: это временное решение, столешницу взял от прошлого, новую всё никак не выберу.
Когда пробовал разные варианты, в очередной раз удивился, насколько комп на столе неудобно. Хотя с подъёмником концепция «всё на столе» была бы довольно практичной, но как по мне минусов уж слишком много, решил на лишние провода раскошелиться.
В идеале был план поставить миниатюрную механическую дорожку для ходьбы, но таких что-то совсем не попадается. Думал степпер взять — по размеру подходит. Но это по сути симулятор подъёма по лестнице: за 10 минут сдохнешь и всё (это ещё с запасом). ИИ не смог найти подходящую дорожку и блатует баланс-борд, но как-то сомнительно. В общем, решение со столом ещё в процессе.
В таком неполном виде плюсов пока немного. Просто стоять за компом не особо интересно, хотя и не без плюсов: высоту можно выставить идеальную (для меня это 69 см — лично мне куда комфортнее, чем стандартные 75 для компьютерных столов). Ну и пока сборкой занимался, впал в детство и полвечера туда-сюда катался. Ой, да кого я обманываю — не только когда сборкой занимался.
Если резюмировать: всяких штук, чем занять себя дома, в наш век хватает. Понятно, что если говорить о хоть мало-мальски серьёзных тренировках и каких-то целях — нужен принципиально иной подход, при котором до игр и «китайских мультиков» скорее всего не дойдёт. Но если речь именно о профилактике гиподинамии, то лично мне кажется вполне жизнеспособным вариант, когда привычные развлечения время от времени дополняются активностью. И именно такой формат нет причин бросать, даже если есть проблемы с дисциплиной.
Сам вот уже пару лет стараюсь особо не рассиживаться — с переменным успехом, полёт нормальный. Конечно, там в совокупности не только движение, но ещё изменения питания и сна, но это уже отдельная история. А так в целом очевидно: надо было на эту тему заморачиваться не два года назад, когда припёрло, а заметно раньше. Но что уж. Всё же поддерживать себя в минимально удовлетворительном состоянии заметно проще, чем к нему прийти. А это самое состояние дарит не только нормальное самочувствие — хотя только оно уже стоит усилий, — но и лёгкость на подъём, и другие бафы.
Может, кому подобный опыт окажется полезен.
Здесь мы собираем самые интересные картинки, арты, комиксы, мемасики по теме story (+12404 постов - Истории)
story
Наши любимые теги
FemDraco
Поттериана
karepack
artist
nanachides
Anime Artist
Maomao (Kusuriya no Hitorigoto)
Kusuriya no Hitorigoto
Alex Palma
artist
C.M.Y.K
artist
Space King
Мультфильмы
Xenoferatu
artist
Топ комментов
А бывает, комменты лучше постов. Смотрим топ тредов и вникаем!